"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Settembre 2020, Unspoken Stars

.Non ego nobilium sedeo studiosus equorum;

Cui tamen ipsa faves, vincat ut ille, precor

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

- Он бежал, странным образом располагая ноги. Как-то по-змеиному.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Да ладно тебе, что я мог бы хотеть этим сказать?

- Откуда мне знать-то, ты ведь начал рассказывать, никто тебя не просил.

- Вот именно, никто не просил, и я решил, что с тобой можно поделиться.

- То есть если бы я попросил, то ты предпочёл бы молчать?

- Да, это было бы последовательно.

- Тогда я прошу тебя помолчать.

Над поверхностью залива на каких-то две минуты повисла тишина, прерываемая стрекотавшим где-то за сваленными горой лодками одиноким сверчком.

- Странное зрелище всё-таки.

- Я ведь попросил.

- О чём?

- Помолчать.

- И я твою просьбу исполнил. Голос осип, а теперь отдохнул, восстановился..

- И вновь взялся за трепотню.

- Почему "трепотню"? По-твоему, что же, я вру?

- И в мыслях не было.

- Нет, постой! Мне слышится ирония в твоём тоне! Как это понимать?

- Помолчи, пожалуйста.

Огромный и, видимо, преклонных лет шмель пролетел между головами собеседников, направляясь к сваленным в гору лодкам. Сверчок на какое-то мгновение застрекотал громче - затем голос его смягчился, попеременно напоминая то о нетерпеливом соприкосновении палочек для еды с поверхностью фарфорового блюда, то об аккуратном постукивании дирижёрской палочки о пюпитр, то о ветви старой яблони, касающейся стекла по воле тёплого сентябрьского ветерка.

- Ты мне не веришь?

- Как можно.

- Вот, на этот раз сарказм! Весь вечер не в духе, и невозможно узнать почему!

- А мне кажется, что из нас двоих беспокойнее ты.

- А откуда же взяться спокойствию, если и верный товарищ..

- Что "и верный товарищ"?

- Ай, напрасные разговоры, ты прав, ни к чему.

- Нет, ты уж договаривай, раз начал.

Большая падающая звезда, казалось, отвлекла собеседников - удивительнее всего было то, сколь заметна она была ещё при не успевшем вполне угаснуть свете дня; вероятно, что и в самой глубине ночной редкая звезда смогла бы воспылать ярче, чем в это сумеречное время.

- У тебя что-то на подбородке.

- Ты мне дашь сконцентрироваться?

- Какой-то листочек, встряхни головой.

- На тебя падающие звёзды производят меньше впечатления, чем листок на лице товарища.

- А чего такого впечатляющего в этих звёздах?

- Как минимум, то, что они падают.

- Так ведь всякая звезда обречена на падение.

- Не скажи.

- То есть я не прав?

- Нет, но где-то, вполне может быть, в другой галактике или даже в нашей - существуют звёзды, не меняющие своего положения.

- Но ведь они умирают?

- Если считать их живыми, то да, но поскольку астрономы учат нас тому, что не вся материя жива..

- Астрономы нас учат чему?

- ..надо понимать, что звёзды не совсем или вовсе не живые, если сравнивать их, например, со сверчками или шмелями.

Будто услышав, что поминают его род, большой престарелый шмель появился из-за горой лодок и не полетел даже, а поплыл по воздуху на противоположную сторону залива, теряющуюся во мгле.

- А какие же они тогда?

- Кто?

- Звёзды, которые не падают.

- Они.. Кхм, они, можно сказать, существующие?

- Существующие?

- Да, или существенные. Именно так, существенные, потому что лишённое жизни - приобретает в существенности.

- И наоборот?

- Что наоборот?

- Лишённое существенности - приобретает в жизни.

- Что за глупость? Я этого не говорил.

- Но ведь это логично!

- Среди нас нет женщин.

- При чём тут женщины?

- Это было бы логично для женщин.

- Если ты пытаешься таким образом меня в очередной раз унизить, то..

- Тихо!

Не считая легчайшего волнения воды, раздававшегося, когда то тут, то там над поверхностью появлялась рыбья голова с задумчивым взглядом, вечер отличался непривычной тишиной. Сверчок в своей песне звучал всё нежнее, слова становились всё менее разборчивыми, пока голос его вовсе не растворился в том, что можно было бы счесть аккуратным шагом какого-нибудь мелкого мясоеда в укрывающей его едва ли не с головой осенней листве.

- Ты что-то услышал?

- Пожалуйста!

- Но я ничего не слышу!

Невыносимо медленно из тишины проступал высокой тональности звук, хрупкостью своей напоминавший мелодию, протяжностью однако дающий понять, что принадлежать он мог только живому существу.

- Это..?

- Умолкни.

- Нет, прошла только неделя, это нереально.

- Наконец-то, услышал.

- Да, но это может оказаться не тем, что думаешь!

- Тебе прекрасно известно, насколько я чувствителен к звукам.

- Ещё бы, но все рано или поздно ошибаются.

- Точно так и со звёздами.

- Что?

- Возможно, мы родились именно на той планете, где никто никогда не ошибается.

- Чушь какая!

- "Чушь" - это одна из кличек гипотезы из тех лет, когда она едва обучилась читать, а уже посещала первый класс общеобразовательной школы. В том же году её избрали и старостой.

- Тарабарщина!

Звон перерастает в писк и деликатное поскрипывание, хвойные и лиственные верхушки местами подступающего почти к самой воде леса выражают волнение, подобное реакции зрителей в переполненном театре на затянувшуюся безлюдность сцены.

- Ты ведь не собираешься повторять это вновь?

- Повторять что?

- Ты слишком стар для трюкачества!

- Не тебе судить о моих способностях, едва только начинающему отходить ото сна к обеденному времени.

- Я имел в виду..

- Ты не имел в виду ничего, что могло бы переубедить лису посещать курятник, а я не лиса и куры меня не интересуют.

- Тогда ты должен понимать..

- ..чем я рискую, конечно. Я отдаю себе отчёт. Нужно ли тебе письменное подтверждение, диагноз, нотариально заверенная бумага?

- Нет, но..

- Тогда или замолкни и приготовься быть приятно удивлённым талантами своего товарища либо иди и растормоши сверчка - развезло беднягу на жаре, а время-то ещё не подошло, антракта не объявляли!

Над кронами сначала нельзя было рассмотреть ничего исключительного. Звук казался ближе, писк обратился жужжанием, сопровождавшимся каким-то древесным гулом. Волнение передалось с верхушек по всем кронам, некоторые деревья стали не слишком тактично повизгивать, что, впрочем, находило гармоничное место в общей симфонии.

Наконец, что-то сверкнуло в вышине, раз, другой, подобно тем самым звёздам, не покидающим своего места - шум становился всё более непреклонным, не настигая максимального значения. Один из собеседников стал постепенно надувать свои щёки, в то время как другой предпочёл, не покидая товарища, держать глаза закрытыми, едва ли не по подбородье натянув котелок.

Вновь что-то блеснуло, значительно ближе к товарищам - и старшему, сидевшему в готовности с надутыми щеками наконец удалось сориентироваться в пространстве, провести в уме все необходимые подсчёты, слегка приоткрыв губы, из-за которых выглянул на свет кончик языка. Капелька сорвалась с розоватого органа речи, чтоб разбиться о самый юный из лепестков белой кувшинки.

...

Вновь и вновь приоткрываются дверцы, окна, занавеси, скрывающие от автора непроговариваемое, облачённым в каковое, тем не менее, он с такой незавидной откровенностью готов предстать перед самым широким кругом несуществующих, но живых и не теряющих в существенности читателей.

Непроговариваемое находится в непрерывном контакте с подсознанием автора, отчего он и обречён на свободу самовыражения - всякий текст являет собой лишь внеочередную в своём фиаско попытку разорвать эту связь, сохранения рассудка и возможности дальнейшей продуктивной деятельности ради.

Автор обречён на свободу предательства, совершаемого по отношению к самому себе, топчущемуся перед полным залом на прогнивших подмостках в ожидании того, что публика будет достаточно благосклонна, чтобы подсказать, какой из спектаклей был объявлен в анонсе. Но ведь публика, которая - автор, знает ровно столько же, сколько и актёр!

Претенциозность метафизики гнусна с точки зрения обращающегося к ней не в поисках самоутверждения, но решения литературной задачи ради. Литература должна быть большим, нежели узурпация власти над умами читателей. Впрочем, возможно, это долженствование и есть путь недостижимого конца. То бишь признание за литературой долга - это куда важнее, нежели "платежеспособность" её.

.Limpieza, limpieza -

Gran burrada y torpeza!

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

"Macchie strane nei margini del Libro dei sogni": Augusto 2020, Ispettori

Нечто необъяснимое имело место.

"Это место" (this place, questo luogo) находится недалеко от берега, примыкает к скалам, достигающим метров 30 высотой, верхние края и находящиеся там несколько полуразвалившихся хижин которых теряются в рассветном тумане, так что не понять, наблюдает ли кто за тобой, рыбаком, авантюристом или задержавшимся по тем или иным причинам туристом, покачивающимся в наёмной лодке в не самом привлекательном из здешних водных пространств.

Утро серое, небо затянуто облаками, выстелено, будто подножие престола - овечьими шкурами; при достигшей должной рассеянности фантазии можно рассмотреть даже следы выискивающего возможности "согрешить" вверх-тормашками Доброго короля Дагоберта (le Bon roi Dagobert, 1984).

Мужчина, стоящий в лодке на расстоянии 8 метров, неотрывно наблюдает за местом происшествия (event-place, scena) - а именно, выглядящей оставленной не менее, чем пару-тройку дней назад, лодчонкой, мини-яхтой, рассчитанной на двух-трёх едва достигших совершеннолетия девиц, с опущенным парусом и сложенной мачтой, покоящейся на поверхности воды в 50 метрах от грубо вытесанных человеческой рукой из самого тумана в одну из тех ночей, когда дымка становится особенно плотной, каменных глыб.

Некое подобие завороженности проступает на лице мужчины по мере того, как слышен становится приглушенный погодными условиями шум мотора приближающегося катера.

Кончики волос прилипают ко лбу, вискам, скулам инспектора (а мужчина занимает именно эту должность в здешней общине), воздух влажен, будь ветер - и тот оказался бы липучим; приведённый перед выходом в порядок плащ бледного песочного цвета, точно призванный маскировать накидывающего его на плечи в утренние часы, постепенно превращается в лист смятой детской ручонкой бумаги, где остался первый неудавшийся рисунок (disegno primo fallito) - в те годы, когда понятия "неудачи" не должны бы существовать в принципе.

Не кажется однако совпадением то, что человек, стоящий на приближающемся катере в одиночестве, одет точно так, как инспектор, - более того, это наталкивает на мысль, что и новоприбывший занимает ту же должность в ближайшем поселении; что, в свою очередь, не может показаться подозрительным, поскольку новоприбывший - является не просто точной копией или не очень изобретательным подражателем инспектору, прибывшему на место происшествия ранее, но - им самим, и в известном смысле превосходит первого в самости.

Впрочем, для того, чтобы соблюсти классическое толкование подобных историй, рассказчик вынужден будет назвать первого из представленных инспекторов (не смотря на то, что инспектор таки один) Сваном, второго (который с тем же успехом может считаться первым по причине аутентичности) - Свеном.

И если Сван словно и не замечал подплывшего и заглушившего мотор в 5-6 метрах от него Свена, то Свен очень выразительно взглянул на зачарованного Свана перед тем, как поднять рацию к тонким губам, чтоб установить связь с береговой охраной, на рассвете благоразумно державшейся как можно дальше от служебных "корытц" и судёнышек, как и от водной стихии, не считая содержимого водопроводных кранов, баров и холодильников, в целом.

Голос Свена, сообщающего вызубренные координаты расположения брошенной лодки автоответчику, привёл Свана в чувство и первой его реакцией стало смущение при сознании собственного промедления, не в пример Свену.

Свану оставалось самым рефлекторным образом соприкоснуться ладонью своей левой руки с серединой лба и переносицы; при этом раздался характерный шлепок, вызвавший некоторое замешательство в рядах, крадучись (nascosto), проплывавших через самую середину образованного тремя лодками треугольника утят, сопровождаемых выглядевшей в глазах первых сонных ласточек слегка охмелевшей мамашей.

.Когда Кребийона-старшего.. спросили в присутствии его сына, известного фривольного романиста, какое своё произведение считает он наилучшим, он отвечал, что знает наихудшее, и указал на сына ...Кребийон-младший нашёл что сказать на такие холодные и утончённо-жестокие слова;..и превзошёл отца своим ответом.

(III отдел I лекция II глава, Москва, "Искусство", 1981)

Предпочтительней будет умолчать слова Кребийона-младшего только для того, чтобы сохранить греховодническую интригу (intrigo peccaminoso).

Слова эти, впрочем, не так важны для того, чтобы уловить характер существовавшего между Кребийонами соперничества - нелепейшего, хотя и могущего послужить плодороднейшей почвой для развития художественного таланта у всех участников, а также и свидетелей, сторонников и поклонников.

Каково жить в таких условиях? Когда каждый оборот речи может оказаться дерзновеннейшим из душевных искривлений - эдакой авангардистской трубой (drenaggio avangardistico) - не музыкальной, ливневой, но и музыкальной, поскольку куда менее контролируемой ограниченным в своих познаниях (и своими познаниями) виртуозом, знатоком своего дела, музыкантом.

Вероятно, всё тайное между Кребийонами никогда не становится явным, поскольку ждут они обратного - того, что явное обратиться однажды тайным. Как мелодраматично (scena melodrammatica), однако.

.Пирогами отделял Голован... потому что был справедлив, ничего не утаит себе и основательно знал, кто какого пирога стоит - с горохом, с морковью или с печёнкой

("Несмертельный Голован", Лесков Николай Семёнович, 1880)