railroad, then forest

The most generous way

of acknowledging own government

for a newborn baby

is the future destruction of this government

by a self-conscious human being.

There are two types of brevity: wordless and wordy.

Acts of violence against rhymes are suicidal.

..and those candies had no chocolate

Sausages and rewiring dlls - am i too political this morning?

There's always a time for a cup of cacao and a bit shy of herself a poem about two skies you've hardly encountered.

Yet just before sleep two hours were lost to lust of unimaginative touch.

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021; Not a farce, nor drama

.Как же я могу изображать чужую страсть, не привив себе бактерию такой же страсти?

("Кое-что из секретных записей попутчика Занда", Олеша Юрий Карлович, 1932)

Зима замедляет все процессы - это общеизвестно, так сказать, биологический факт. Можно, значит, считать, что и анатомический. Мысли, мыслишки становятся размереннее, замысловатее, им не хочется объединять усилия друг с дружкой, жаждущим уединения, психастеничным, предпочитающим самоудовлетворяться, нежели вступать в контакт с себе подобными, одноутробными, будь те сколь угодно критическими факторами для их существования.. По крайней мере, не прежде чем будет достигнута необходимая афористичность, действующая подобно налаженной системе отопления или традиционному, грамотно сложенному и разожжённому костру.

Возможно, афоризмы для того только и предназначены, чтобы пищу на них готовить и отогревать конечности после с трудом истолковываемых как "целенаправленных" странствий по снежному лесу, оледенелому морю, заброшенным поселениям и облюбованным подозрительно многословными аскетами хребтами. Что немаловажно, по мнению сиюминутного автора-ауторедактора, направление не отменяет полагания (direction does not negate supposition).

Естественно, все из перечисленного может оказаться плодом воображения, "странник" окажется таким себе городским бюрократом, филологом по образованию, имеющим понятие о дикости природы лишь благодаря своевременно обнаруживаемым во Всемирной сети популярно-научным обозрениям, документалистике; можно предположить, что бюрократ даже рисует исключительной достоверности пейзажи, прибегая к обыкновенным открыткам. При этом он не является коллекционером, не считает себя художником, не предлагает людям приобретать свои картины и даже не дарит их хорошим друзьям, просто привлекательным незнакомкам, не говоря уже о драгоценном "начальстве" - плоды своих художественных изысканий попросту уничтожая; не разрывая, не сжигая, но покрывая всякий раз белилами.

Можно предположить, что у него в кладовой аккуратно расставлены сотня-другая холстов, которые нельзя назвать ни чистыми, ни полноценными - просто прямоугольные белые пятна в темноте, благодарной периодически перегорающей лампочке; своеобразная ночная урбанистика.

В то же время, у бюрократа может оказаться всего один-единственный холст, покрываемый белилами и пейзажами поочерёдно - через лет 5 толщина его равняется толщине бетонной стены в многоэтажном здании спального района перестроечного образца, через 10, а лучше 15 - холст можно будет использовать в качестве подпоры для средней нагрузки железнодорожного моста.

Бюрократ к тому времени приобретает себе загородный дом и право на установку достопримечательности общенационального значения - холст исполняет теперь роль чего-то в роде matte black monolith, посвящённый не столько жертвам, сколько временам Великого Голода; так, будто ничто не может быть более чёрным и более матовым, нежели недостаток продовольственного минимума, целенаправленно происходящий в рамках одной большой этнической или национальной группы.

...

Можно это считать своеобразным таинством - приветствия бегунов, положение, принимаемое их, несомыми ветром или противоборствующими стихии, руками, кистью, каждым из пальцев.

Даже такой минимум, как сжатый, развёрнутый внутренней стороной кулак, как ободряющий и одновременно выказывающий солидарность жест со стороны бегущего против ветра и механическая, то есть инстинктивная, выплывающая из глубины характера, не нуждающаяся в постановке сценической задачи - ладонь мчащегося в противоположную сторону, прилагая куда меньшие усилия; последний будто ладен сгладить возможный удар, выступить даже партнёром в разминке перед боем - поскольку левая ладонь в спарринге с лёгкость принимает правый кулак.

Невозможно утверждать недостаток взаимопонимания в приветствиях направляющихся в противоположные стороны бегунов - сколь бы ни было обращение одно к другому неожиданным для каждого из них, тем не менее, это вполне может быть сравнимо с ситуацией столкновения мужчины с женщиной, достаточно привлекательной, чтобы ситуация показалась одному из участников явлением более необходимости, нежели недоразумения; и мужчина и женщина и оба бегуна выносят нечто уникальное из обмена "невольностями", расстаются трансформированными.

Фонарный свет с каждым новым шагом, приближающим к граничной для охладевшего вечера минуте, воспринимается как явление не столь цивилизационное, сколь, повторюсь, стихийное, подобное тому же ветру, вынуждающему прикрывать рот куском материи, будто из скромности; смущения перед одним представлением того, что обнажающиеся органы речи бегущего могут ввести январский ветер в заблуждение, принудить ко участию в (не имеющей одного названия, но сотни попыток обобщения) игре, что может оказаться фатальным для их, органов, владельца.

Несомненно, всё означенное легко обратить в "драму одиночества", однако всё же следовало бы прежде настоять на преимуществах такого видения, такого рассмотрения ретроспективы, рода (возможно, пугающей самого уличённого) впечатлительности, а уж потом - хоть кино снимайте, лишь бы не "патриотическое".

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Rose and Sphinx

.Er war kein Botschafter gewesen, nur ein Briefträger

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

...

Сотня рек бежало по его предплечьям, тысячи русел пролегло по территориям телесным, где всего 7 минутами ранее темнели самые обыкновенные поры; число в животворящей стремительности охватывающих всё тело водных токов достигало тысяч, реки сливались и размножались спустя какие-то миллиметры - и несчетные кораблики, лодчонки, судёнышки уносились течением, снабжённые не только белыми, но и многих других оттенков парусами (бледно-жёлтые, серо-зелёные, циановые, светло-рыжие, цвета капли розового испанского вина на хрупкой салфетке, яблочной мякоти, пролежавшей несколько часов в обществе дольки лимона в не очень активно проветриваемой кухне, если уступить неблагодарной необходимости перечисления). Пассажиров, экипаж невозможно было разглядеть, хотя предположить, что они таки "плыли" (отплывая, проплывая, оплывая, приплывали, а иногда и заплывали, хотя намеревались всего-навсего переплыть) - было бы логичным; иначе, к чему движение этой "армады"?

Возможно, что судна были механическими изобретениями, движимыми утверждёнными волей более древних, чем сам организм, служащий для них фундаментом, созданий (или лучше сказать "умов"); возможно, предназначались они к пользованию теми, кто поставил себе задачей выбраться за пределы этого фундамента (и организма), влекомый внушённым стремлением к некому неразличающему, но почему-то чрезвычайно снисходительному "я"; возможно и то, что миролюбивый флот являлся не более, чем плодом утомлённого четырьмя стенами, тремя с половиной картинами и одним окном, воображения, а реки - лишь плоды оправления плотью естественной нужды; возможно, по руслам бежала не рыбья стихия, а субъективно истолковываемое время (вторая рыбья стихия, подобной второй, культурной коже), оттого-то и систему соблюсти невооружённому глазу в сплетениях токов было невыносимо трудно (оттого-то и предпочитало разумное начало организма, судоходной телесности, проживать и испытывать, нежели пытаться изобрести язык внутри (одного из и всех) существующих, достаточно лаконичный, свободный от фальшивой метафоричности писаний, почитающихся священными, в то же время - обратимый в любимую из форм классических и грядущих искусств, эдакий Gesamtkunstwerk тактильности.

У ног его лежал блокнот, раскрытый (первые 20 страниц, предстоящие 80); простой карандаш, ластик, точилка, кружка чёрного чая, "Толковый словарь иностранных слов" (при отчётливом понимании, что иностранные слова-то как раз нередко оказываются куда менее нуждающимися в толковании). У ног его лежали и проезжавшие по мокрой трассе автомобили (и не нашлось противоречия в том, чтобы нечто могло одновременно быть и лежащим и преодолевающим пространство); шорох шин напоминавший набегавшие по ракушнику и цветным стёклышкам волны Солёного моря, укравшего детские годы, чтобы быть похищенным в зрелости одной ложной государственностью у другой - шероховатый плеск достигал самых ушей, но никогда прежде аромата душицы, миниатюрный букетик коей плавал на поверхности не успевшего остыть до первого скромного глотка напитка, завезённого, как оповещала упаковка, из не так давно одержавшего победу в приграничном конфликте Азербайджана.

На одном плече его была роза, на другом - Сфинкс.

Одного его уха касалась пустынная глубокая песнь, предчувствие грядущей бури, другого - исполненная самоиронии мелодия, выводимая хоботком маленького кровопийцы, по неосторожности устроившегося на ночной отдых среди бутончиков одного из целебных растений, неразличимых в наступившей темноте, пробудившегося с одной только головой торчащей из омерзительно холодной росинки. И то и другое заглушалось с нелепой настойчивостью шумом от мельтешащих по сумеречным делам их владельцев и спутников автомобилей; казалось, падай снежинки с грохотом подлежащих сносу дворцов - и то было бы менее "музыкальным" явлением, не таким гипнотизирующим для ослабившего свою хватку рассудка.

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Not a Bradbury's lot

.La Nature est in temple où de vivants piliers

laissent parfois sortir de confuses paroles;

L'Homme y passe à travers des forets de symboles

Qui l'observent avec des regards familiers

(Correspondances, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

...

Молодой человек пробегает по узенькой бетонке между двумя полосами деревьев, при взгляде с высоты птичьего полёта выглядящих единым лесом. По левую руку от него (и за полосой деревьев) - искусственный водоём, по правую - виднеющиеся между стволами ограды, предназначенные то ли для сдерживания и\или сохранения того, что в пределах, то ли для обеспечения здоровья и долголетия исключительно любопытных глаз с болтающимся между ними не всегда рассудительным языком.

Молодой человек мог считать себя достаточно хорошо знакомым с прилегающими к дорожке территориями; он мог позволить себе, в то же время, ожидать как самых непредсказуемых чудовищностей, так и дорогих сердцу изумительностей - правда, не слишком масштабных.

"Не та страна" - это фраза-андрогин. Не смотря на три кириллично (восточно-европейски) женских пола ("не", "та", "страна"), классическая мужественность чувствуется в признании гражданином того, что место, имеющее государственные границы, флаг, герб и какой-никакой гимн - является не тем же, что озвучено было минутой ранее в неосмотрительно обнадёженной речи собеседника.

Тем более значимой амбигендерность оказывалась для молодого человека, чьи родители рано или поздно произносили означенные три псевдо-феминитива в ответ на высказывания не успевшего далеко отступить ещё от "колыбели" потомка.

Малый масштаб событий определялся именно таким качеством родной для молодого человека страны, как "бытие-не-той".

Не слишком углубляясь в доморощенную шилософию, заметим всё же, что описываемая нами бегущая персона не являлась сколько-либо сторонницей широко распространённого (фольклорного) мотива: "Хорошо там, где нас нет".

Возможно, поэтому бегущего сложно считать мечтателем - ведь для того, чтобы мечтать, скорость лежачего тела, проносящегося по Галактике по воле отпечатавшейся на правой щеке планеты, куда актуальней.

Молодой человек, пробежав в одну сторону, столкнулся с чудовищностью растревоженной природы. Где-то за спиной, вероятно, поднялся шлагбаум, громоздкий джип пополз на автостраду, тянущуюся вдоль водоёма; шины его шуршали, подобно растрёпанным, надорванным крылышкам майского жука, бессильно свисающим из-под осторожно прикрытого панциря, казалось, если прислушаться, можно различить самое неправдоподобное изящество, с каким насекомое перебирает лапками, заброшенное "малым масштабом" в Канун Старого Нового Года на припорошенную ночными осадками дорогу. Деревья (ели, берёзки, осины, ивы, сосенки, младодубы, юнолипки) были откровенно возмущены столь дерзким обращением с могущественным созданием, готовы были отыграться на пробегающем меж их рядами мнящем себя "разумным"!

Молодой человек получал удовольствие от окружившего его на какие-то доли минуты негодования.

Он провёл умозрительный эксперимент по изображению мчащейся параллельно ему, слегка мультяшной в очертаниях, будто выведенной простым карандашом, под раскачивающейся подобно маятнику физиономией ("Нетактично со стороны преподавателей не вносить в наименование своего предмета понятия "полудрёмы", заменяя им изредка другие существительные; так, "Философия полудрёмы", "Классическая немецкая полудрёма", "Научная полудрёма мира", "Полудрёмагогика", тощо) на одной из последних страниц студенческого конспекта, тени; выглядя хищно, настрой она имела снисходительно-восторженный, готовая вступить в соревнование со столь усердным бегуном из рода тех, кому и собственная тень непременно кажется игрой собственного же (далеко не такого богатого, как в этом уверяют их эксперты), воспламенившегося в час физиологической дисциплины воображения.

Естественно, тень не посчитала молодого человека достойным её фатальной стремительности соперником, рассеялась в подступившей чащобе, среди обнажённых кустарников, допотопных акаций и тополей.

На обратном пути настало время для изумительности: собака, пушистая, настроенная игриво, но совершенно беззвучная, настоящий ниндзя; обменявшись несколькими короткими репликами и помахав, прощаясь, рукой, молодой человек, не оборачиваясь, задался странно-согревающим его дыхание на тот момент вопросом: "Кто же из нас двоих - призрак?"

"По аналогии с просмотренным ещё в декабре комиксом по мотивам рассказа Рэя Брэдбери" (Night Meeting), заключили бы мы в настоящий момент, попав с тем впросак; неподалёку от места (изумительной) встречи собаки и человека, направлявшихся в противоположные стороны, располагалось Кладбище домашних животных.

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Rose and a truck

.We meet not as We parted,

We feel more than all may see;

my bosom is heavy-hearted,

and Thine full of doubt for me:

one moment has bound the free

(Percy Bysshe Shelley, 1822)

Молодой человек промелькнул на лесной тропе.

Точнее, в глаза бросились прежде всего красные штаны. Хотя узнать в размываемом сумерками пятне именно штаны для молодой леди было бы трудно, не прибегни она к цепи умозаключений:

"Хвойный лес - январь бесснежный - девушка в одиночестве - дорога, ведущая на кладбище - едва различимая в сумерках тропка между стволами - находящаяся неподалёку автострада - безветренный день - лёгкая влажность, приятный морозец - и вдруг (!) красное пятно, в нескольких метрах от девушки, за деревьями, двигающееся в сторону, противоположную её невинной прогулке - молодой человек, кто же ещё (?) - бегун, достаточно эксцентричный, чтобы надеть в лесной кросс красные штаны"

Юная прелестница не оставила действительности ни единого шанса.

Лесные духи не обладали достаточной мощью в сравнении с её, чистом от пагубной заинтересованности в оккультных науках, воображением. Молодой человек в красных штанах не мог оказаться кем-либо другим, при всём его желании обратиться, временами, птицей, не смотря на всю его 30-летнюю впечатлительность, внушающую ему ощущение собственного бегущего тела как чудовищного, звериного, хищного (или по крайней мере, "дикарского"). Деревья (в частности, сосны и относительно молодые и всё ещё исключительно стройные дубы) не находили в себе сил расположиться таким образом, чтобы красный свет, излучаемый штанами бегуна, под влиянием сумерек искажался до неузнаваемости, обращаясь то Фениксом (пресловутой Жар-птицей, как вариант), то зловещим католическим кардиналом (что вовсе не уличает весь кардинальский институт в зловещести, то бишь в склонности оповещать о совершившемся, совершающемся или грядущем зле), то неоригинально крупным цветком розы, вывезенном на одном из трудолюбивых грузовиков с одной из модных выставок, проводящихся в промышленных зонах столицы.

Можно предположить, что грузовик втрескался, втюрился, выражаясь классически, влюбился в немногословное скульптурное изваяние, лишь в обществе своих естественных прототипов напоминавшего одно из имён на обложке итальянского теоретика культуры (имя чьё не упоминается в связи с чайной необходимостью соблюдать ложную скромность в этот прекрасный январский вечер, встреченный с распростёртыми объятьями молодым человеком, бежавшим в зелёных штанах). Грузовик, не смотря на то, что собран и выпущен он был в одной западноевропейских, к тому же, славящихся удовлетворённостью населения текущим всемирным разделением сил и возможностей, стран, не смог соблюсти принятый в культурном обществе такт и прибегнул к откровенно азиатской методике установления отношений между будущими новобрачными. Правда, не решённым остаётся вопрос, отчего грузовик оставил розу не в каком-нибудь гараже поуютнее, а на опушке леса, недалеко от человеческого цвынтаря и на виду у пробегающих по автостраде на северо-запад транспортных средств; однако допущения на то и допускаются, чтобы не быть обоснованными перед лицом внимательного и не лишённого искорки (нередко тщетного) экспериментаторства слушателя - он-то и приобретает право на аргументацию.

Молодая леди, конечно, не нуждалась ни в доказательствах того, что мимо неё пробежал именно молодой человек в красных штанах: её больше волновало то, что бегун не сбросил скорости, не говоря уже о том, чтобы остановиться и со всей учтивостью предложить очаровательной незнакомке какую потребуется помощь; иначе говоря, девушку волновало то, что её разделённое одиночество так и осталось одиночеством. К тому же, неизвестно, принесло ли невольное принятие части одиночества молодому человеку в красных штанах хоть гран понимания того, что надо быть внимательнее к подобным "случайным столкновениям". Есть риск того, что взваленная на бегущие плечи тяжесть чужого (постороннего) одиночества сделает человека несчастным, ослепит его сознанием собственной мощи, внушит мессианские настроения, принудит к поиску послушной паствы, нежели к тренировке и дисциплине, выработке такта и культуры для своевременного применения оных в случае повторения встречи.

"Хотя ведь повторяющееся повторяется только в объектах искусства.. кто бы это мог сказать?"

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Deleuze de Rubrouck

.Diese Erleichterung des Tragens erklärt ohneweiters, warum die Tafeln umgekehrt gehalten waren

(Der Moses des Michelangelo, Freud Sigmund, 1914)

Если представить Сенеку сидящим в кинотеатре во время премьеры фильма-катастрофы, можно предположить, что он задался бы такими вопросами:

- Происходит ли это с ним (а значит и с остальными, приглашёнными на премьеру - не индивидуальный ведь показ, режиссёру и сценаристу от съёмочной группы ждать от римского стоика подачек не приходится)?

- Если это не происходит с ним (и поскольку он всё ещё жив, хотя и обмирает периодически от потрясения наблюдаемым), то где он находится, приобретший возможность наблюдать за бедствием, не принимая в оном участия, не страдая вместе с народом, населяющим наблюдаемые земли?

- Если же нет такого места в известном мире, где могло бы происходить нечто подобное в это самое время, тогда свидетелем чего он является (считать ли наблюдаемое откровением либо предсказание будущих событий)?

Можно спешно броситься убеждать фанатиков античной мудрости и имперского стоицизма, что никто не собирается, конечно, тревожить ни останки, ни память столь видного мыслителя, помещая его, проецируя приблизительный образ в условия современности, но кого всерьёз может волновать то, что думает наш современник, сколь бы дипломированным существом он ни оказался, о умозаключениях, стоимостью почти в 2000 лет и жизнь женщины, связанную супружеским обязательством с преклонившимся перед волей (по слухам) деспотичного императора "прото-христианином"?

Значит ли это, что мы всё-таки растормошим то, что следовало бы завещать безграничного почтения к мудрости предков забвению? Значит ли это, что мы таки посадим Сенеку, например, в третьем ряду, 49 место, - пусть это будет утренняя премьера, когда большинство сознательных граждан посещают любимую работу, - а чуть в стороне от него, оставляя два-три пустующих кресла, Жиля Делёза?

С какой целью нам производить такие манипуляции исторической достоверностью? Никому ведь и в голову не придёт, что Делёз и Сенека могли одновременно пребывать (пусть даже в альтернативной реальности) на премьерном показе, к тому же, столь жалостливого явления киноискусства, как фильм-катастрофа! "Это психокинетически неосуществимо!" - возопят нераскрывшиеся таланты, постояльцы развлекательных телепередач. И будут, конечно, правы.

А правота их станет ещё одним кирпичиком в стене всеобщей ограниченности - условия, важного для преодоления одного экономического и политического режима другим, считающимся не столько усовершенствованной версией предшественника, сколько фундаментальным пересмотром ценностей одного или нескольких старших поколений (скажем, начиная с предпоследних, обзаведшихся детьми).

Однако какое нам, рассаживающим сенек по кинотеатрам, а жижеков - по бочкам, дело до того, сколь ограниченной мнится культура и цивилизация умам, непосредственно занимающимся обустройством, налаживанием функционирования и культуры и цивилизации (каким бы наименованием, в отместку, им поставить предел)? В конце концов, никто у нас, вообразительных спекулянтов (и ни в коем случае не писателей-фантастов), не может отнять права пользования и искажения всего существующего понятийного, умозреющего аппарата планеты - поскольку не заработок в наших интересах (хотя оплата труда, не оправдываемого экономикой, не помешала бы - для существования в рамках и ради развития этой самой обвинительной экономики), не власть над жизненными позициями случайных читателей, не симуляция внеочередного дискурса, даже и не самое обыкновенное раскрепощение, избавление от пут "академизма" и системы литературных выжимок (хотя последняя принципиально вредоносно) - в наших интересах конструирование реальности, не противостоящей существующей, но склонной добиться такого влияния, какое могло бы родить смелое (но не ангажирующее, не требующее пропаганды, грамотно расценивающее свою временность) убеждение в том, что это именно существующая реальность, как древность и наследие, было сформулирована толкователями запрудивших её младенческих альтернатив..

...

На каком из этапов привычного порядка действий срабатывает механизм зависимости?

Должно ли быть принято решение всякий раз - скажем, нервный импульс повторяется ли - или совершается одно и то же по инерции, подобно цепной реакции во времени (имел место толчок, а в последующем вполне обходимся и без намёков)?

Отчего "воздержание", столь легкодоступное при условии увлечённости внимания задачами, возникающими на протяжении дня, оказывается лишённым какой-либо смысловой нагрузки при столкновении с чем-то, наталкивающим мысль на повторение действий, занимающих сравнительно длительные периоды времени и не имеющих ровным счётом никакого положительного (либо даже отрицательного, если не считать израсходованного времени) эффекта в пределах личности и её статуса?

"Воздержание" в принципе может быть показателем зависимости, даже "испорченности" естества - также при формальной невинности, при соблюдении правового и законодательного аспектов отношений общества и частицы; при отсутствующем преступлении "воздержание" полновластно выступает уликой, указанием на то, чему не суждено воплотиться в реальность, если только мечтатель не перестанет мечтать. Возможно, это подсказывает и местонахождение одного из рычагов религиозного фундаментализма - реакции на вмешательство иноверцев.

С другой стороны, проживая в стране с президентом-посредственным-комиком (напрашивающаяся запятая - для признающих главенство за одной из ипостасей) не время ли заикнуться о фундаментализме либеральном?

.Как прототип башибузука,

любой монгольский мальчуган

всю казуистику Рубрука,

смеясь, засовывал в карман

("Рубрук в Монголии", Заболоцкий Николай Алексеевич, 1958)

Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi: Gennaio 2021, After the Null-Scandal

- Вот, это Вам, слегка запоздалое, но всё-таки поздравление примите, подарок.

- О, Герр Крабе, что Вы, нежданно-негаданно!

- М-да, долго выбирал, не знал, что может Вам прийтись по вкусу, на что аллергия..

- Но у меня нет аллергии, Герр Крабе!

- Ну, я ведь не мог знать наверняка, потому решил, что предположить присутствие легче, чем отсутствие, потому..

- Это так мило, Герр Крабе!

- ..число аллергенов максимально сокращено, пожалуйста и ещё раз с праздником, пусть с некоторым опозданием.

- Герр Крабе, опоздание - это ничего, главное - проявленная Вами забота, хоть через полгода! Так мы видим, что наши клиенты вспоминают о нас не только в дни нужды.

- Да, конечно, Фрау Немедичек, а Профессор..?

- Он сегодня принимает и как раз у него свободный часок после приёма Фройляйн Клаузевиц.

- Это знакомая фамилия..

- Конечно, Герр Крабе, наша клиентесса - потомок знаменитого прусса!

- Это кого же?

- Минуточку..(набирает что-то на клавиатуре, смотрит на экран, читая, почти по слогам)..Карла Филиппа Готтлиба фон Клаузевица, родился летом в местечке Бурге под Магдебургом в 1780 году, умер осенью в Бреслау, в возрасте 51 года, знаете такого?

- А как же..(себе под нос)..с чего бы мне знать какого-то прусса, рождённого 200 с лишним лет назад в деревне, названной человек без воображения..

- Герр Крабе?

- Да, Вы что-то сказали?

- Как мне Вас записать сегодня?

- То есть?

- Под каким именем?

- Под собственным конечно, Максимилиан Зигфрид Фолкнер ван дер Крабе.

- Повторите, пожалуйста, Максимилиан Зигфрид..

- Фолкнер..

- Фолкнер?

- Два слога, Фрау Немедичек, я могу угостить Вас кофе?

- Благодарю, было бы неплохо.

Герр Крабе отходит к автомату, вставляет купюру, выбирает пару напитков - подороже и подешевле, дождавшись порции, приносит и ставит на угол стола секретарши стаканчик с более дешёвым напитком, почти уже поднеся другой к губам; вовремя себя одёрнув, с извиняющейся улыбкой протягивает тот, что подороже Фрау Немедичек:

- Вот, пожалуйста, очень горячий, без сахара.

- Благодарю Вас, Герр Крабе, Вы сегодня необычайно обходительны.

Фрау Немедичек в два глотка опустошает стаканчик с напитком, показавшимся Герру Крабе очень горячим, сминает картонку, отправляет метким броском в урну, находящуюся не менее, чем в 12 футах от её кресла. Несколько минут рассматривает что-то на её экране, вводит несколько числовых значений, пару не слишком длинных слов, обращается к всё ещё дожидающемуся того, что кофе остынет, клиенту:

- Герр Крабе, можно Вам вопрос задать нескромный?

- Насколько нескромный, Фрау Немедичек?

- Не то, чтобы личный, но такой, какой должен был бы задать Профессор, а не его секретарша.

- Что ж, не стесняйтесь.

- На прошлой неделе я записала Вас "Зюскиндом", на позапрошлой - "Канетти", и если помните, перед первым сеансом Вы представились "Ливингстоном", при этом сильно жестикулируя и зачем-то неприятно повышая тональность Вашего голоса.

- Да?

- Вы понимаете?

- Боюсь, что не совсем, Фрау Немедичек.

- Но от Вас исключительного понимания и не требуется, Герр Крабе, Вы называетесь разными именами!

- Естественно.

- И Вас ничуть не смущает, что Вы называетесь разными именами в присутствии одного и того же человека?

- А кто этот человек?

- Герр Крабе, это уже хамство!

- Фрау Немедичек, если бы Вы выражались яснее..

- Герр Крабе, я была о Вас лучшего мнения!

- Фрау..

- Вот, заберите свой подарок, если б могла, вернула бы и Ваши поздравления!

- Но простите, я..

- Я позову Вас, когда Профессор освободится..(нажимая кнопку связи с охраной)..Фрау Метерлинк, покажите, пожалуйста, Герру Крабе дорогу в наш дворик, тот, что с собаками.

.Немного мёда, перца и вербены

и тёмный вкус от рук твоих во рту

(Вагинов Константин Константинович, 1923)

...

..и вот вновь Её снимки (Прекрасная в платье).

Как глубоко мне удалось пробраться в заблуждении?

Расправляя конечности, не ощущаю никаких признаков ограничиваемого формой (ёмкостью, объёмом) пространства. Так может ведь быть и так, что заблуждение не является формой, соответственно, человек заблуждающийся ничем не ограничен - это-то и оказывается наиболее пагубным (губительным) качеством самообмана.

Осматриваясь, не вижу ничего, что подсказало бы направление, которого держится моё абстрактное тело или хотя бы намекнуло, в каком направлении следовало бы двигаться, чтобы успеть бросить прощальный взгляд на затягивающееся отверстие (заживающую рану), посредством коей и удалось проникнуть внутрь. Таким образом, и заблуждение - своеобразный акт насилия, совершаемый над достигшим завидного суверенитета обманом.

Обоняние - это единственное чувство, на которое можно было бы полагаться, но ко всякой попытке сориентироваться в заблуждении примешивается влияние пищевых продуктов и отравляющих веществ, искажающих обонятельную картину мира если не основательно, то в местах, отвечающих за сохранение этой картины в пределах дискурса (в частности, если не по большому счёту, в пределах досужего рассуждения, по утолении аппетита).

Что любопытно, погружённый (или участвующий в становлении, подобном революционному) в заблуждение может слышать (прислушиваться) буквально любое произведение искусства - и речь не только о том, что создавалось благодаря музыкальной грамоте; заблуждающийся слышит скульптуру, керамические творения, живопись (и в самой экстравагантной манере), не говоря уже о литературе и танце.

Заблуждающийся, в частности, танцует сам - и именно обманчивость его благополучия, с точки зрения правдолюба и непрошеного товарища "по несчастью", принуждает к исполнению доселе невиданных па. В этот самый момент обнаруживается прочная связь с действительностью - танцор, импровизируя, прибегает к эклектике, используя знания (воспоминания) собственного тела о самых разных культурах.

.Das Warten erhält mich jung

(Der Engel von westlichen Fenster, Meyrink Gustav, 1927)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, the Brothel called "Kapāla"

.Träume..sind größere Rechtstitel als Lordschaften und Erbländer, mein Kind

(Der Engel vom westlichen Fenster, Gustav Meyrink, 1927)

...

Знаменитый автор-мистик, мастер дританского пера и канцелярских ножниц, сэр Генри Дрейк XIV 1/2 с юношеских лет всё свободное время своё отдавал постижению Потустороннего.

Поскольку Посюстороннее у сэра Дрейка было вполне, благодаря усердию и трудолюбию многих поколений, благоустроено, ему можно было направить упомянутые родовые качества на поиски грамоты и устройства в сфере куда-более хрупкой, не смотря на всю шаткость дританской политической системы в принципе.

В 15 лет 8 месяцев, сидя в одной из неисчислимых оссэкских кладовых, запертый в очередной раз отчасти по собственной воле, отчасти по невнимательности хозяев дома, Генри, без сомнения заслуживавший чести называться "сэром"ещё в 6-летнем возрасте, когда он был впервые представлен лицам, считающимися приближёнными Её Величества, нашёл среди подготовленной к сжиганию макулатуры газетную страницу с искусным графическим изображением человеческого черепа на ней, занимавшую весь лист. Генри достал из внутреннего кармана жакета свои знаменитые канцелярские ножницы, отрезал лист с изображением, аккуратно свернул и спрятал.

Освободившись из своего заточения, спустя долгих 4 часа, проведённых в обществе длинноногих пауков, пытающихся спастись в его рукавах и штанинах от, вероятно, страдающих дефицитом внимания многоножек, вернувшись в родной дом, Генри первым делом взялся, не спеша даже вытряхивать щекочущих его насекомых, за копировальную бумагу и карандаш. Получившееся изображение Генри положил в выдвижной ящик письменного стола, подпиравшего могучие локти ещё его прапрапрадеда, составлявшего расходный лист не первого и не последнего крестьянского восстания, если не во главе, то среди ускользнувших от возмездия коего многопочитаемый Ноам неизменно оказывался. Газетный же лист был помещён в красивую рамку под стеклом, повешен на стену обеденной, где, едва ли замеченный, благополучно просуществовал, пережив и автора рисунка и главного редактора газеты и самого активного подписчика, и, кто знает, не самого ли сэра Генри Дрейка.

С этим самым "портретом" связана презабавная история.

Зимой 190* года к отцу сэра Генри Оливеру прибыли гости, делегация с Дальнего Востока, 8 китаянок, 2 корейца и вьетнамец. Прибывшие руководствовались намерением заключить выгодную сделку по снабжению нескольких зажиточных семей африканскими и индийскими сортами кофе. Также их интересовал медленно, но верно распространявшийся по Европе южноамериканский рассыпчатый продукт, стимулирующий нервную систему и в целом, по слухам, "способствующий расширению границ индивидуального благоразумия".

В этот самый день Генри заперся в кладовой своего университетского товарища, надеясь таким образом оградится от навязчивых приглашений устроить соревнования на лыжах меж оссэкскими заснеженными холмами. Оливер Натан Дрейк, отец, принимал азиатов лично, искусно обустроив столовую так, чтобы посещение её могло напомнить каждому иноземцу его родную культуру.

Приезжие, особенно женщины, выразили крайнее изумление, отец Генри решил уже было, что сделка будет как никогда прибыльная, однако в скором времени всеобщее внимание привлёк стоявший, повернувшись к одной из ширм, прикрывавших голую стену, вьетнамец.

Не реагируя на оклики, покачиваясь на каблуках деревянных сандалий, мужчина с удивительного медного цвета кожей, чрезвычайно гладкой на затылке и столь же морщинистой на лице, не смотря на едва подступившее 22-летие, мог бы вызвать зависть у нескольких поколений Дрейков прямотой, скульптурностью своей осанки. Когда лёгкое угощение было с нескрываемым удовольствием переварено, бокалы с белым итальянским разобраны, видя, что женщины начинают беспокоиться, бросая быстрые взгляды в сторону не сходившего всё это время со своего места, не проронившего ни слова вьетнамца, Оливер Натан Дрейк решил продемонстрировать максимум своей дипломатичности, запустил на граммофоне одну из приобретённых специально редчайших пластинок с записями народной музыки народов Дальнего Востока, сделал несколько танцевальных па в сопровождении смущённо хихикающих китаянок и замер за спиной не попадающего в такт музыки вьетнамца.

Скользнув по ширме взглядом, отец Генри в два шага пересёк отделявшее его от стены расстоянии, резким движением отдёрнул занавесь. В позолоченной рамке красовалась искусно изображённая рукой неизвестного графика kapāla.

...

Со временем человек меняет отношение к собственным снам - он приближается или отступается от тайны, предлагаемой ими, нередко в пугающе откровенном обличье, нередко в том, что в литературных кругах (и недавно прочитанном анализе "Зависти" Лейдермана) именуют "самооговором"; с некоторой уверенностью можно утверждать, что в снах крайне не достаёт иронии - или, перефразировав, сновидящему крайне не достаёт чувственности (артистичности даже - спящий чертовски негибок, негоден к исполнению ответственных ролей, а если вспомнить, что не бывает ролей, наделяемых разными степени ответственности ни в чём, кроме пародии..) для понимания той иронии, с какой сны (и его бессознательное) обращается к нему.

Вернее будет сказать даже, что отношение к сновидениям человека (пусть чувствительного) на протяжении жизни в чём-то синхронно отношению другого человека (назовём эту личность конформной) с тем, что она и включающая её общественность понимают под "божественным".

Что бы мне хотелось этим сказать?

Не стоит и пытаться воздвигать устраивать некие социальные институции, по примеру церквей, бравшие бы на себя ответственность за использование, направление, распространение и характер сновиденческого наполнения жизни рядового гражданина. Однако это не способствует убежеднию в том, что таких образований ещё не существует, что буквально каждый день человек не становится так или иначе сопричастным к вышеозначенным методам обращения со снами, собственными и тех людей, за кого человек несёт ответственность. А если обратить внимание на то, что обязательства относительно чрезвычайного числа элементов, лишившихся по мере согласия и сотрудничества отличавших бы один от другого эти элементы свойств, качеств, характеристик, черт, признаков (так можно соскользнуть и в симптомы) - то вывод можно сделать вовсе неутешительный: сон одного человека, попытавшегося управлять им, влияет  самым непосредственным образом на методы управления снами всех разумных существ.

Всякая попытка то есть имеет катастрофические последствия. Избыток информации, можно предположить, обратил мир таким образом, что война, геноцид и стихийное бедствие не приводят к таким изменениям в обществе (традиционном и мультикультурном), как неосторожно обронённое в одном из комментариев к самому невинному объявлению о публикации нового издания, гораздо полнее прежних, прижизненных и посмертных сочинений самого настоящего шарлатана словцо.

.Каждое слово,

даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка,

из горящего публичного дома

("Облако в штанах", Маяковский Владимир Владимирович, 1914-15)

Сколько же проституток из скольких горящих публичных домов выбросилось за минувшие 8 минут с тех пор, как я первый раз приподнял блюдце над заваривавшейся уже около получаса кружкой зелёного чая? И как часто людям сняться горящие публичные дома и выбрасывающиеся из окон проститутки? Как часто люди оказываются в роли этих самых проституток?

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Cider Jealousy

С какой лёгкостью ему удавалось поступать в университеты, почти с летучестью! Тем более уместна аналогия, что по поступлении он в скором времени благополучно вылетал из-за непосещения занятий в полагающееся для интеллектуального труда время. Вина ли его в том, что лишённая озабоченности образованием система не внушает ни уважения, ни доверия, ни желания потворствовать её дальнейшему существованию даже у не самого инициативного студента. Нужно быть большим энтузиастом, по его скромному мнению, чтобы чувствовать себя сопричастным Великому Деланию, придерживаясь рамок, (несправедливо) известных разве что народам Третьего Мира. Конечно, студент давал себе отчёт, что оный топоним является произведением доминирующей в областях экономики и технологий системы ценностей, а его "родная страна" если имеет отношение, то к области Мира Четвёртого. К тому же, даже в границах этой парадигмы ничем не обоснован предположение о том, что Второй Мир может быть хоть в чём-либо благополучней Третьего.

Термин "парадигма" было впутано в ограниченный словарный запас во время сочинения одной из курсовых работ. Значение его для студента было смутным, но пользоваться самим кодом студент не гнушался - доселе удавалось укладываться в пределы осмысленной речи. По крайней мере, жалоб не поступало. Да и кому жаловаться-то?

Студент, держа на коленях томик Чехова, сидел в узеньком дворике. Возле левой ноги его, прикрываемая от разверстых окон жилого дома (хрущёвки), пустела бутыль из-под слабоалкогольного напитка, именуемого местным рынком "сидром", не смотря на известный в широких массах факт, что к чреслам Карла Великого, а тем более древнеримской эрудиции представленная на полках супермаркетов продукция отношение имеет ровно такое же, как романы Стивена Кинга - к поэзии Сесара Вальехо. Всё это до поры до времени литература, естественно.

Впрочем, если Стивен Кинг от сидевшего близ опустевшей бутыли студента находился в нескольких шагах (или нескольких лунах), то до Сесара Вальехо "юному неокрепшему и отравляемому" ещё предстояло шагать и шагать (от луны к луне, с луны на луну).

Чехов, впрочем, являлся определённым достижением. Чехов, как говорится, усмирял разнузданное воображение великолобого прогульщика, предоставлял ему возможность занимать то, что люди действия называли "активной жизненной позицией". Не стоит, впрочем, упоминания, что позиция эта оставалась активной сугубо в границах соприкосновения органов чтения и текста читаемого (таковая заметка могла бы серьёзно повредить репутации студента в глазах литературных сотоварищей, действующих лиц).

Может броситься в глазах частое упоминание понятий, призванных пресекать работу мысли в той или иной сфере: граница, пределы, рамки - это можно считать данью дурновкусию описываемой картины, её пошлости, банальности сознания безотчётно упускаемого студентом времени.

Романтик, возможно, нарисует студента этаким Шуваловым Юрия Карловича образца 1928 года, вероятно, даже предложит самоуверенному сочинителю "пойти поесть синих груш". Однако вряд ли способность иронически смотреть на перипетии чьего-либо существования, даже желание представить их языком сатиры - могут быть сравнимы с известным удовольствием при испытании ощущений Джон Дальтона спустя 226 лет. Имеет ли право кто утверждать "любовь" задним числом, если даже обнаруживая себя в состоянии доселе неизвестном, принуждающем нередко (при активной поддержке литераторов и всяческих лириков веков и народов) к принятию аляповатых решений, совершению необоснованных поступков - человек лишён права на оправдание своей глупостью, без указания недостатков?

За первой бутылочкой из рюкзака появлялась вторая, а в заключение яблоко или нечто дыхание освежающее. Время от времени, на площадь перелистываемых драматургических и внутреповестных изысканий русского писателя клался блокнот, на подмоченной (неожиданным ливнем) репутации страничек делались заметки, рифмованные и не очень, впечатления дня, развращённые склонностью к поэтизированию действительности опьянённым рассудком.

Засим миновали часа полтора. Студент делал несколько разминочных кругов прилежащими кварталами, нередко испытывая укоры совести (или симптомы неконтролируемого отрезвления) от сознания того, что в таком виде не может явиться к Ненаглядной, принуждён отправляться восвояси, не обменявшись и самой непритязательной промежностью междометий.

Одно из главных преступлений опьянения - манифестация собственной ненужности.

.Любить -

это с простынь,

бессонницей рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику..

("Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви", Маяковский Владимир Владимирович, 1928)

...

Ревную ли я к Копернику? Или хотя бы к Джордану Питерсону?

Человек не даёт повода к ревности, что поделать?

Надо ли через посредничество воображаемых единомышленников устроить обстоятельства так, чтобы вновь была предоставлена возможность выступить в роли неумолимого ревнивца, оскорблённого достоинства, неуловимого, но через разговорчивого мстителя?

А может и не осталось этого достоинства, оттого-то и никакой ревности испытать не суждено, только изображать - в кукольном театре, даже спектакле теней. Пустующие месяцами карманы и кошельки (вторые в отличие от первых могут быть пересчитаны на пальцах левой ноги, даже при условии мнимой занятости рук, впечатывающих нелепицу под мучительным впечатлением от смеси из фиников, яблок и угнетающих своим химическим составом драже с мятным послевкусием) указывают и на наличие и на отсутствие оного, в зависимости от угла падения света, от качества освещения, то есть и от погодных условий, социально-экономического фактора в лице статуса подавляющей части наблюдателей, то бишь и политической ситуации в стране, откуда производится наблюдение (или кого ради наблюдаемое транслируется - если только четырёхзначный предлог использовать в его химически-элементарном смысле), положения Луны относительно Весов при условии, что ни одного, самого затасканного, залапанного пучеглазыми и лопоухими, многополыми непоседами в контактном солопарке, (солнечного) зайчика нельзя обнаружить ни в одной из чаш, от скорости передачи данных, а значит и возможных попыток вмешательства со стороны ненасытно-аскетичных структур с целью идеологической обработки изображения, от калорийности завтрака, предшествующего наблюдению, крепости напитков, включённых в стоимость посещения, равной полным 70 годам здравомыслия и благопристойности, иначе не обнаруживающим применения в остро-демократических реалиях.

Стоит ли озаботиться тем, что некоторые чувства, чья мучительность казалась производной от затаившейся в них мощи, не просто "отходят на задний план", но даже растворяются, или, прибегая к более агрессивному языку, оказываются растерзанными теми чувствами, диких псов в прислужниках коих ты никак не ожидал обнаружить?

Вопрос, которому следует быть внесённым в реестр не в ожидании ответа, известного нам обоим, но только формулировки для.

К слову, любопытно, что "зависть" и "ревность", например, в английском и итальянском (envy, jealousy, invidia, gelosia, соответственно) равнопереводимы, если можно так выразиться; конечно, если в переводчике не дремлет лирик, он не спутает чувства, испытываемые к власти института - с чувствами в отношении власти конституции (если, опять же, можно провести такое разграничение); иначе говоря, власть в отношении закона - с властью над правом, а ещё более упрощая, власть - с влиянием.

В отношении последнего не мешало бы быть чуточку конкретней: желания вырываются из-под власти, но легко подлежат манипуляции; как и любая воля - направлена на избавление от власти, но по движению бровей над зелено-серыми очами готова сменять курс до 15 раз между лёгким завтраком и воодушевляющим полуднем.

.Das Sprichwort, dass man beim Spiel den Charakter des Menschen erkennt, ist zuzugeben, wenn man hinzufügen will: den unterdrückten Charakter

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

"Un giorno della vita di un Colombo": Dicembre 2020

За окном парень в большего, чем размах крыльев собственных, размера свитере пытается расколотить яичную скорлупу.

"Будет ли хлеб сегодня? Скорее всего, белый опять, тьфу, никакого удовольствия. Готовят же лепёшки, угостили бы хоть разок, так нет - булка должна пролежать с неделю в хлебнице, до того, что её можно было бы использовать в качестве пензы - и что за слово такое "пенза", есть ведь "пензель", так надо было ещё и "пензой" назвать, причём и то и другое функционируют на базе трения - может, дело в звуке?"

Парень сбросил уже свитер и принёс молоток. Не найдя подходящего, достаточно прямого гвоздика, он схватился за коробок спичек, оказавшийся пустым.

"Никогда не видал ворон на этом окне, не то, чтобы слишком часто тут бывал, да и вообще - не слыхал, чтоб вороньё по балконам шарилось в этом городе - может, что не так с воздухом, например, слишком спёртый воздух выходит из форточек, и чем ближе к верхним этажам, тем отчётливее это ощущается - ведь вороны да вороны в основном по газонам скачут, даже сейчас, вон, виднеется одна.."

Яйцо, наконец, треснуло, скатившись из-под очередного удара молотка, пришедшегося по большому пальцу, упав на пол; от соприкосновения со скорлупой по плитке поползла трещина, скрывшаяся под правой стопой юноши. Содержимое яйца разлилось, мгновенно оказавшийся на месте происшествия сиамский кот приступил к вылизыванию желточно-белочной площади.

"Как можно есть яйца, из которых рождаются птицы - неважно, что этими птицами оказываются всего-навсего курицы и петухи - кстати, любопытно, неужели человек способен съесть будильник - "голод не дятел", как говорится, но какой процент вылупившихся цыплят становятся петухами, и как скоро дают о себе знать их музыкальные таланты?"

Сиамский кот, привлечённый смутно различимым за занавесью силуэтом, прыгает на подоконник и пристально вглядывается в замершее пернатое.

"Вот опять, теперь жди, пока не появится хозяин и не прогонит тварь, а то ведь и стекло - вдребезги, а кому это выгодно - хотя, помню, ходила легенда о том, как в одно, такое же, разбитое прыжком нетерпеливого кошачьего окно, влетела целая стая мстительно настроенных сородичей - всю гостиную, простите, обосрала, иначе не скажешь - в итоге хозяева квартиры оказались настолько недальновидными созданиями, что узрели в этом нашествии, видите ли, "птиц мира" - Божий Промысел, и устроили вместо гостиной голубятню.."

Рука с длинным пальцами хватает кота сбрасывает кошачье с подоконника, слегка приоткрывает занавесь, замечает голубя, на лице читается удовлетворение от того, что обладатель его вознамерился в ближайшее 2-3 минуты предпринять.

"Сейчас посыпется, форточку приоткроет, сетку приподнимет, большая часть, конечно, ветром отнесена будет на тротуар, но, по крайней мере, будет возможность прежде распробовать, чем потчуют нашего брата сегодня - конечно, батон или сладкая булка, залежавшаяся по причинам обыкновенной избалованности, но может изредка попасться и семечка, зерно льна, кусочек арахиса, изюминка - хоть бери и неси в семью, кабы цельный ломоть сбросили, так бы и поступил, но гуманистический потенциал, простите за выражение, принуждает благодетеля к крошению, дроблению, растиранию и всяческому измельчению угощения, будто от того и объём благотворительной деятельности возрастает.."

Из-за окна вновь проступает мужское лицо с не слишком активной растительностью, не считая пары, сейчас удовлетворённого придвинувшихся к едва не цепляющимся за них ресницам, бровей, достаточно плотных, чтобы казаться ранним декабрьским утром обработанными, если не косметическим, то (старым добрым) простым, художническим карандашом. Форточка щёлкает, шуршит противо-неизвестно-чего-предназначенная сетка, с десяток крошечных частиц, не тк давно важно и гордо называвшихся "мучным изделием", успешно достигают жестяного карниза. То ли от предвкушения, то ли от неожиданности, одинокий голубь в оперении цвета молочного шоколада, издав нелицеприятный, мало походящий на певческие произведения упомянутых петухов, звук, резко взлетает и скрывается из поля зрения кухонного окна где-то на Востоке.

"Нет, ребята, это уж слишком, не голодные годы, да и о каком уважении тут можно говорить - видит голубя, а кормит колибри!.."

.Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна..

("Бабье царство", Чехов Антон Павлович, 1894)

...

..и настал знаменательный день, взялся ты за клавиатуру, запустил музыкальный редактор, вслушался, дополнил, видоизменил, подправил, вслушался, подкорректировал, пододвинул, увеличил, вслушался, чуть сократил, трансформировал, вслушался, подождал, заварил зелёного чаю, сходил на пробежку, вернулся, вслушался - и будто не выпускал клавиатуры, бегая по лесу, будто не читал Маяковского на (не то чтобы прям холодном, но таки) прохладном ветру, непрерывно вслушиваясь; мелодия звучавшая с утра, продолжает звучать после обеда и не находит своего разрешения в сумерках. Казалось бы, какая невыносимая тоска!

В самом деле, удивительно, что находится терпение на многочасовое, репететивное прослушивание одной композиции собственного сочинения, минимальные вариации не в счёт, поскольку они, в данном случае, ничуть не отменяют навязчивости скрипичного мотива. Буквально в этот самый момент, занимаясь (бесцельным) впечатыванием далеко не блистающих ораторским искусством строк (если искусством блистают именно строки - не люди), в памяти, в районе левого полушария, на мнимом расстоянии от черепной коробки в сантиметров 7, не в воздухе, но в пределах расширяемой до такого объёма, скажем, "слушательной оболочки" (от "слушателя" прежде, а потом только и от "слуха") - продолжает звучать мелодия - сочетание из виолончели (marcato, pizzicato - слова, служащие индикацией используемой инструментовки, значение которых, не считая достаточно узнаваемого звучания, ещё только предстоит разведать), пианино и ударных. Не сказал бы, что этому можно позавидовать, но однозначно, куда менее среднестатистическое состояние - быт в сопровождении музыки собственного сочинения (например, стрижка ногтей на ногах, намыливание шеи, стирка, в очередной раз несостоявшееся стирание пыли).

В то же время, ощутимо давление (или называть это "влиянием") из того самого источника "вне черепной коробки" - некое разрастание, ускоренное вызревание, угрожающее и соблазнительное; возможно, сравнимое с определением такого состояния как наитие (конечно в связующих с инстинктом более, нежели некой внешней силой - в конце концов, при современной-то культуре может ли быть что внешнее инстинкта?). Подібно до очікування відповіді від Її Зеленозіркості (не "Зеленозоряності", якщо від Неї не буде заперечень чи вимог).

Не будет саботажем, впрочем, и признание того даже, что мелодия, названная (не даром) inbloom - является настоящей проекцией этого ожидания.

.To hearts which near each other move

from evening close to morning light

the night is good; because, my love,

They never say..

(Good-night, Percy Bysshe Shelley, 1820)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Juan Libellus el Burócrata

.Из патентованных наркотиков

газета

есть самый сильно действующий яд,

дающий наибольшие доходы

("Путями Каина: Государство", Волошин Маскимилиан Александрович, 1922)

...

У Ивана Ивановича на рабочем столе всегда стояла большая чашка. Керамическая, не пластиковая, так как Иван Иванович человеком был за модой следившим, стараясь быть если не за, то очень даже не против своевременной экологии.

Чаще всего чашка оставалась пустой. Месяцами, если была такая необходимость.

Отчасти это было связано, по словам одного длинноносого корреспондента "Жёлтых страничек", с тем, что Иван Иванович за рабочим столом появлялся не чаще, нежели знаменитая чашка наполнялась. Но может ли кто винить человека в том, что он просто не любит пребывать в сидячем положении?

Иван Иванович, конечно, садился, присаживался, не стеснялся и примоститься, пристроиться, хотя приземляться и падать он прекратил примерно в возрасте 28 с четвертиной лет. По словам того же корреспондента той же газетёнки, отказ от приземления был связан с тем, что, приземлившись, у Иван Иванович лишался пара двигаться, а страстное нежелание подвигаться был одним из наименее старательно скрываемых им свойств выдающегося характера.

Возможно, именно некоторая нескромность Ивана Ивановича не позволила передаться этому качеству его старшему сыну, Бивану Бивановичу, страстному путешественнику и коллекционеру железнодорожных путей, шпал, рельс, подшипников, всего прилагающегося. Не смотря на то, что в прошлом году Бивану Бивановичу исполнилось всего 22 года, его коллекция занимала несколько самолётных ангаров, располагавшихся в разных частях света (Карибский бассейн, Индонезия, Шетландские и Фоклендские острова).

Но вернёмся к заслуживающему уважения отцу заслуживающего уважения сына, а вернее, к чашке заслуживающего уважения декана богословского факультета, каковым Иван Иванович являлся вот уже 10 с половиной лет.

Чашка, выкрашенная в жёлтый цвет, краска на которой местами потрескалась и могла напомнить киноману о головных уборах из птичьих перьев, укрощении диких лошадей, Трубке Мира, фонтанчиках дорожной пыли, поднимающейся над местами соприкосновения потрясённых оказанной им честью пуль и поверхности Голубой планеты, отравленных стрелах и крови, мешающейся с виски в нагрудном кармане безрассудного, была преподнесена Ивану Ивановичу благодарными выпускниками в тот самый год, когда его демократическим путём установили во главе богословского факультета, в том же самом году взявшего под своё, пропитанное ладаном и елеем, крылышко физкультурную и историческую кафедры. С тех самых пор чашка не покидала пределов кабинета декана и мылась в специально предназначенной для этого серебряной уточке, вылитой благодарным сыном к 49-летию отца из одного из самых ценных экземпляров его коллекции, переплавленного и принявшей форму в руках подпольного киевского мастера, потомственного кузнеца, чернокнижника и национал-демократа, чьего имени (в том числе и одного из используемых им в качестве творческих псевдонимов имён) произнесения в приличном обществе избегают. Какова была цена заказа, о том история, оказавшаяся, как говорилось, под крылышком богословия, предпочитает умалчивать, однако ходит городская легенда, что одним из вариантов оплаты было пожизненное обречение одного из ближайших родственников заказчика на занимаемую им к моменту передачи заказа из рук в руки должность.

Биван Биванович, что любопытно, опровергать народную молву не спешил, если вообще позволял себе оставаться осведомлённым в делах несущественных.

...

Прообразы.

Отвратительные явления в жизни сочинительствующего, способные добиваться всё новых и новых рангов в медленном скольжении лестницей презрения. Лестницей, лежащей горизонтально, отчего для невооружённого глаза она становится час от часу лезвием пилы, надпиливающей ствол упавшего или срубленного в связи с крайней необходимостью дерева, занесённого в Красную книгу именно для того, чтобы "ищущий мог найти", а "стучащему отворили", либо горным хребтом на рисунках человека, не изуродованного воспитанием.

Эта лестница, на самом деле, окружает дрейфующего навстречу судьбе, сочинительствующего, отчего у оного создаётся устойчивое впечатление прозрения (через творческое раскрепощение) неких общих структур, закономерностей, черт, могущих считаться неотделимыми при описании (иначе) уникальных персонажей, совершающих в чём-то сходные действия при относительно разнящихся обстоятельствах.

Человек, пользующийся прообразами, рано или поздно начинает жить в мире рисунков, выведенных не рукой мастера, но ребёнка.

Есть ли спасение от прообразов? Без сомнения, явлений плодотворных, творческие поползновения обращающих благодарными, льстящих таланту таким образом, что ему никогда не грозит потеря или растрата собственных сил.

Прообразам воспоследует вознаграждение, поскольку они находят понимание среди верящих в Предназначение. Но последнее не имеет ничего общего ни с талантом, ни с трудом, ни с возможностью соблюдения гармонии в отношениях человека, человечества и адекватной общественности. Именно прообразы могут стать гарантом того, что цельность человеческой личности не будет потревожена, ежешажно вводимая в заблуждение окружающими её художествами не обезображенных конкуренцией и соревновательностью нежных и маленьких психик.

На столе у Ивана Ивановича кипой, почти достигавшей надбровных дуг сидящего в должностном кресле, были сложены газеты.

...

.Лопайте, Кавалеров..

("Зависть", Олеша Юрий Карлович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Did He said 'Sentiency'

.Я голос вопиющего в пустыне

кишащих множеств, в спазмах городов,

в водоворотах улиц и вокзалов -

в безлюднейшей из всех пустынь земли

("Путями Каина: Бунтовщик, Волошин Максимилиан Александрович, 1923)

...

"7 утра - это уже слишком поздно," - Геннадий открыл глаза с этой мыслью.

Пытаясь вспомнить, что за образный ряд мог подвести его к такому заключению, Геннадий спешно опустил обе ноги на пол одновременно. Ступни тут же скользнули каждая в свою сторону, отталкивая тапочки к противоположным стенам комнаты.

Гололедица.

Геннадий поджал ноги под себя и обернулся. Так и есть, окно оставалось приоткрытым. Минувший вечер завершался в том состоянии, что не способствует предусмотрительности в мелочах.

Подозрительно, впрочем, что ни руки, ни голова его не успели покрыться той же ледяной корочкой.

"7 утра - это уже слишком поздно. Но слишком поздно для чего?"

Геннадий успешно исполнил кувырок через голову в двуспальной кровати, попытался выглянуть в окно. Небо можно было бы назвать цветочно-голубым, не виднелось ни облачка, однако взгляду выглядывающего, лишь приподнявшись в кровати, доступны были одни крыши высотных зданий, горизонт же оставался загадкой.

Впрочем, крыш могло оказаться вполне достаточно для первых утренних впечатлений. Геннадию померещились люди, парочками сидящие на этих самых крышах. "Это хорошо, что технологии пошли дальше и нет нужды в общих выводящих трубах," - Геннадий прищурился, люди превратились в большие чёрные мешки - в такие часто собирают опалую листву порядочные дворники.

"7 утра - это уже слишком поздно, но, чёрт меня побери, если я понимаю, зачем нужно было тащить мешки с осенней листвой на крыши!" - Геннадий потёр ладонями ступни, пытаясь согреть, неприятное ощущение на подошвах не исчезало.

Белый голубь рассёк вид из окна по диагонали. Коготки царапнули о карниз, донеслось лёгкое, будто вопросительное воркование.

Геннадий вспомнил о загодя раскрошенной буханке гречаного хлеба, без сахара, дожидающемся в глиняной мисочке в 5 шагах от кровати, на верхней полке шкафчика, в окружении книг и одной из них прикрытой. "Жизнь насекомых". Сделать, впрочем, и 5 шагов не представлялось возможным по этому льду.

"7 часов - это уже слишком поздно, но я ведь могу обернуть ноги простынёй или просто одеть пододеяльник.." - Геннадий уже начал представлять, как он насыпает хлебную крошку и множество голубей и голубиц, самого различного окраса, присоединяются к белому, издавая утробные, благодарные, милые слуху звуки.

Но ведь для исполнения воображаемой картины потребуется совершить не только 5, но ещё около 8 шагов - для того, чтобы добраться до оконной рамы.

"7 часов - это уже слишком поздно, но если я по неосторожности выскользну из окна, то пододеяльник можно использовать в качестве парашюта.." - Геннадий стал было вытряхивать тёплое покрывало из белого пододеяльника, когда из коридора донёсся звук растворяемой двери.

Чья-то верхняя одежда бросилась на крючок, вешалка издала гостеприимный скрип. Обувь стукнула о пары ей подобных. Аккуратные шаги скрылись на кухне, где тут же звякнула дверца самораскрывающегося холодильника.

Геннадий ощутил некоторую тревогу. Ключи были в единственном экземпляре, он твёрдо был убеждён, что не мог вчера отдать их кому-либо. Он просто не попал бы в свою квартиру. "7 часов - это уже слишком поздно," - Геннадий словил себя на том, что видоизменил цитату не оставившего следа в памяти сновидения, вместо "утра" говоря о "часах".

Значит, кто-то пришёл вместе с Геннадием к нему домой, приглашённый переночевать. Это могла быть женщина, это мог быть мужчина, Геннадий интересовался и теми и другими, по крайней мере, до тех пор, пока те проявляли себя с положительной стороны.

На кухне задрожал шкафчик с мебелью. Это объяснялось движением проходящей под зданием линии метро.

Геннадий прислушался, но ничего исключительного разобрать не удавалось. Сосед следовал традиции неуклонно. За стеной телевизор разразился несколькими выразительными фразеологизмами, могучий женский контральто, призванный приободрить встречающих воскресное утро в непозволительно поздний для преуспевающего молодого человека час.

"Это уже слишком поздно," - повторил про себя Геннадий, затем едва слышимым шёпотом, - "Слишком поздно, слишком поздно". Голубь пересёк открывающийся вид на крыши с мешками осенней листвы в обратном направлении. "Как собачка на молнии," - заключил Геннадий, пытаясь дотянуться до соскользнувшего с ушной раковины, отброшенного неловким движением руки на пол слухового аппарата.

...

Несоответствие между цитатой и очевидным содержанием, без сомнения, служит "маркой" многим экспериментаторам в литературе (поэзии) и музыке на протяжении, можно сказать, веков. Каждый из прибегающих к такому решению (перечисление фамилий займёт лишнее время, поскольку потребует предварительного отыскания оных) имел собственные мотивы, в одном, впрочем, сходные - надежда на приоткрытие читателем того, что маскируется авторским неумением выражать мысль связно, не снимая себя ответственности.

Насколько далеко ещё можно отступиться от поэтического "отображения действительности", это пока нерешаемая задача. Если прежде мучительными представлялись пара-тройка словес, использованных неудовлетворительным, отступающим от цельной картины стихотворения, образом, то теперь начатое четырьмя днями назад сочинение находит себя в столь непритязательном виде в воображение и при-совокупляющемся строгом почасовом расписании автора, что часть последнего, способная ещё испытывать "человеческие чувства" (сострадание, сочувствие, жалость) - вдруг приобретает характеристики полноценной личности, начинает существовать собственной, выходящей из-под контроля и не подлежащей сознательной оценке жизнью. Эта же часть, вероятно, и готова прозреть образ Эго, чьим Альтер- оно имеет сомнительное удовольствие выступать, ни где-нибудь, а в мультипликационном персонаже.

"Философское образование" способствует лишь декоративному усложнению языка, судя по всему. Приходится разучиваться, но когда приходишь на встречи "разучившихся", становится отчего-то противно. По крайней мере, такой (популярной) манеры общения ты себе бы не пожелал. В то же время, сохраняется чувство удовлетворения от того, что ты перерос, наконец, толкование популярности как показателя сугубо негативного (отрицательного, свидетельствующего о деградации, регрессе, опошлении). Очевидно, что не сама популяризация привносит искажение, а те, кто достигают популярности с каким-либо продуктом - имеют дефект (как и миллиарды им подобных).

...

.The sentiency is the riddle of riddles

(Japanese Miscellany: In a Japanese Hospital, Hearn Lafcadio Patrick, 1901)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Peak of Bellyfull

.Thus profanely does popular art deride the holy legend of the nine years' meditation

(A japanes miscellany: Otokichi's Daruma, Hearn Patrick Lafcadio, 1901)

Над деревней небо затянуло. Пеленою скрывались два высочайших пика, так что убедиться вполне, остаётся ли Дарума на Вершине Брюса (Сытого брюха) или воспользовался погодными условиями, улизнул в деревню, находящуюся по ту сторону гор - не представлялось возможным. Оставался, конечно, вариант с отправкой вестового к соседям, однако одного уже послали с сообщением управляющему земель - вот уже третий день, как не возвращается; молодых людей в деревне осталось не так много.

Дарума решил подняться и заняться медитацией ещё позавчерашним вечером, после добротной пьянки, устроенной на постоялом дворе; чествовали женитьбу его младшего брата. Сама церемония прошла неделями ранее на Крайнем Востоке, весть же о торжестве добралась только позавчера. Дарума как раз готовился к вечернему омовению, совершенно обнажённый выскочил на зов старой служанки, смущённо хихикая и стараясь не смотреть на господина, протянувшей ему свёрнутый трубочкой лист влажноватой (с самого утра в большей части провинции шёл непрерывный дождь) бумаги с сообщением от брата и несколькими поэтическими строками, авторами которых выступила и сама новобрачная.

Если бы старая служанка не поспешила удалиться, уводя за собой изумлённую и с бесстыдством рассматривавшую обнажённое тело Дарумы племянницу; кабы девушка была внимательнее к выражению лица господина её тётушки, чем к степени напряжённости и расслабленности мышц его тела, они бы, вероятно, решили, что Даруме сообщили не самую приятную новость, столь растерянное выражение приняло его лицо. Впрочем, растерянность с лёгкостью трансформировалась в лёгкую печаль, а спустя каких-то 3 минуты Дарума уже приплясывал в обнимку с выбежавшей на его смех племянницей служанки. Только под укоризненным взглядом старой женщины он вспомнил о том, чтоб до сих пор не удосужился прикрыть свою наготу.

В тот же вечер, собрав за одним столом односельчан, Дарума, нетвёрдо уже стоя на ногах, находя некоторую опору в посохе, передававшемся его семьёй из поколения, принял на себя обет восхождения на Пик Сытого Брюха и медитации там в продолжение нескольких суток, естественно, без пищи, а для питья имея лишь одну единственную флягу, наполняемую непосредственно из облаков.

Старая служанка, стоя во дворе, напрасно пыталась рассмотреть хотя бы смутные очертания фигуры господина на вершине. Да ещё и племянница куда-то запропастилась.

Девушка, звали её Киоко, была любительницей самовольных ранних прогулок, из которых обязательно приносила какой-нибудь, не всегда съедобный сувенир. Тётя и хотела бы отучить её самовольно отлучаться в такие беспокойные времена, когда дороги и пещеры сплошь наводнялись беглыми каторжниками и дезертирами, однако понимала, что проводить время в обществе старой необразованной женщины - не самая завидная доля для юной прелестницы. Оставалось надеяться, что девушка научится со временем предупреждать о том, в котором часу, на как долго и в каком направлении отлучается.

Ласковая кошечка, серебристо-белая, стала тереться о ноги старой служанки, затем, заметив маленькую птичку, вприпрыжку пересекавшую выложенную камнями дорожку, следуя которой можно обойти каждую из обустроенных в господском дворе клумб с великим разнообразием хризантем и роз, стала двигаться украдкой пернатому созданию наперерез.

...

Прогулка, лицом уткнувшись в ветер, спасительна для человека, принуждённого заниматься делами, не стимулирующими значительной заинтересованности. Заученность маршрута едва ли пагубно влияет на психическую предрасположенность к раскованности воздушных стихий, не смотря и на водно-земляную символику рождения. Растягиваемый на ветру, подобно парусу, эпидермис, в отличие от тех же корабельных крыл, внушает упорство в движении своём против его направления, в состоянии прерываемой холмистой местностью и пост-советской архитектурой долгожданных объятий.

Человек не вполне может дать себе отчёт в том, куда упомянутая заинтересованность девается - в один момент, стоит только возникнуть слабейшему из сомнений (в том, что дело спорится, результат для исполнителя удовлетворителен, реакция ожидается положительная, нет ничего, что можно было бы усовершенствовать, пользуясь при этом доступным пользователю-неплательщику контентом - речь, собственно, о сайте); 7 минутами ранее загружаешь очередную порцию художественных работ для портфолио (в перспективе - стихотворений), 7 минут спустя уже сидишь, скрючившись, на коленях (в комнате и правда настолько холодно?), уткнувшись лицом в клетчатое покрывало, без единой твёрдой мысли (разве что более-менее плотные и с уплотнениями); с одной стороны, выбритая голова мёрзнет, с другой - а мотивация-то упорхнула!

Почему деньги не мотивируют?

Для социального статуса автора этих слов этот вопрос может стать "на повестке века".

Потому не мотивируют, что уходят они в результате на вещи, кои с трудом можно было бы счесть необходимыми (назовём их съестными). Потому растрачиваются, что их количества недостаточно при текущей демократически-экономической политике, а постепенное накапливание средств для достижения устанавливаемых (ниже и ниже? выше и выше?) планок не срабатывает в условиях, когда нередко проявление заботы о близких не менее и даже более важно, чем самое миниатюрное вложение в собственное будущее (лишь отчасти гуссерлианское).

Не то чтобы речь о шла об исключительно "заботливом человеке".

Возможно, если бы "нелитературные чресла" начались бы по-волевому рваться лет 10-15 назад на пути достижения целей воображаемо малых и невообразимо великих, деньги к сегодняшнему дню мотивировали бы в достаточной степени, чтобы, не видя их в глаза, можно было сохранять уверенность в том, что ближайшие два-три месяца не возникнет нужды для беспокойства (финансы, дескать, могут закончиться прежде, чем удастся преподнести все запланированные сувениры и достичь таким образом следующей, иерархически превосходящей области, назовём её "плато", финансовой независимости).

Очевидно, впрочем, таким языком установки себе делать - рисковать быть подвергнутым грубейшей насмешке со стороны если не Вселенной, то Человечества, если не Человечества, то Цивилизации, если не Цивилизации, то сколькажды пересечённого за 31 год парадного, лестничными пролётами которого, допустим, если представить историю хождения по ним горизонтальной непрерывной, можно было бы окончательно рассечь (каким был бы феминитив глагола "расчленять"?) нашу расползающуюся Республику, или хотя бы Крым отправить в недолгое плавание по Pontos Euxenos.

.Здесь, кстати, замечу, что кличка Шерамур была не что иное, как испорченное на французский лад Черномор..

("Шерамур", "Лесков Николай Семёнович, 1879)

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Insufficient reason of everything

Щёлкнула зажигалка.

Сначала - в первом ряду, затем - предпоследний, 16, затем ближе к середине, по краям, вновь вернулась в первый ряд. И с такой равномерностью, будто это была одна и та же зажигалка с товарищеской поспешностью передаваемая из руки одного разочарованного зрителя в руки другого, ещё сохраняющего надежду.

Картина называлась.

Да, название её поминалось около трёх раз на афишах, вывесках, несколькими представительными людьми в дорогих костюмах, всем обслуживающим персоналом, мельтешившими в преддверии корреспондентами, представителями самых международных из периодических изданий, оттеснявших кадры местных газетёнок. Последним не доставало финансирования на профессиональную технику и они прибегали к архаическим зарисовкам.

Картина называлась, но никто из находящихся в зале, ожидающих премьеры, вот уже третий час наполняя становящимся всё более искусственным безмолвием просторное помещение, погружённое в непроницаемую тьму - никто не имел власти восстановить название в памяти, не говоря уже о том, чтобы попытаться прийти с соседями и спутниками к какому-либо консенсусу. Люди попросту утешали себя мыслью о том, что им хорошо известно возможное содержание фильма.

Экран стал будто чуточку ярче.

Это вполне могло быть объяснено и обманом зрения. Экран, в конце концов, подпитывался электричеством, а всё, с чем электричество вступает в соприкосновение - приобретает свечение, выделяющее его среди мира природного, что заметно и при свете дня; например, стоит взглянуть на фонарный столб с сохранившейся пока ещё лампочкой, загорающийся между 17 и 18 часами ноябрьского вечера, странным образом совпадая с начинающими мёрзнуть кистями, беззаботно листавшими дотоле 32-летний сборник стихотворений - и для сравнения окинуть взглядом какое-нибудь из вышедших из моды или обладающих чисто символическим значением фигурных изваяний. Разве фонарный столб не составляет в себе понятия для горожанина более однозначного, нежели, к примеру, какая-нибудь декоративная глыба, пусть и являющаяся осколком метеорита или крепости, имевшее принципиальное значение в истории этого самого города? Впрочем, с метеоритами надо быть осторожнее.

На билеты были потрачены довольно крупные суммы, однако в скопидомстве уличить можно было разве что сотую часть присутствующих. Люди зажиточные, имущие, не знавшие ветра, гуляющего в карманах безвестных писателей, они оставались на своих местах не из упорства, не из-за того, что рекламной кампании удалось заинтриговать их настолько, что ожидания превалировали над здравым смыслом, и конечно, вовсе не потому, что деньги за билеты не могли быть возвращены, о чём предварительно было сообщено организаторами премьеры и вопрос чего поднимался на предшествующей встрече с журналистами режиссёра. Всем этим людям было, безусловно, чем заняться в своей жизни, кроме как по нескольку часов затрачивать на ожидание того, что экран наконец загорится и "двигающиеся картинки" бросятся сменять одна другую с головокружительной скоростью, вызывая самые противоречивые чувства в каждом из присутствующих.

Однако люди не расходились.

Вынужденное молчание постепенно обращалось их своеобразным облачением, униформой, по которой можно было определять посетителей премьер и вне кинозалов. Политическая кампания, направленная против курения, ничего не могла поделать с тем, что происходило за порогами кинотеатров, съёмка и освидетельствование коих охранялось одним из тех законов, которые попросту невозможно было изменить или слегка подкорректировать. Правительство пыталось увеличить налог на имущество, но ни один из посетителей премьер не обращался к государству за кредитованием - получив отказ, он дал бы надежду власти на то, что премьера хотя бы для 1\1000000 неконтролируемого социального образования не состоится.

И всё же залы были полны. Премьеры встречали аншлаг.

Аншлаг, носивший в былые годы вместо штанин и рукавов самые обыкновенные жестяные водостоки, стал одеваться приличнее, душиться дорогими зарубежными ароматами, причёсываться на изысканный манер звёзд кинематографа, поселился, в конце концов, в одном из Королевских номеров в Главном городском отеле, название которого вряд ли может что-либо сказать нам, пишущим и сочиняющим, нередко в обратном порядке. Аншлаг раздавал автографы с не меньшим усердием, нежели герои экранов не состоявшихся премьер, находя с теми общий язык, с течением времени к каковому они вместе и стали прибегать, когда давление со стороны властей оказывалось настолько невыносимым, что автографы обращались в срочные телеграммы. И ведь что может быть надёжнее уничтожения таковых свидетельств, чем превращение их в собственность "поклонников таланта", быт?

...

..alles erst im Blute des Menschen geschehen muß, ehe es außen zur Wirklichkeit gerinnen kann

(Der Engel vom westlichen Fenster, Gustav Meyrink, 1927)

Взаимоотношения с собственным организмом предполагают толику абсурда.

Закрываешь глаза в конце выходного дня, когда ничто не могло отвлечь тебя от безделья, кроме тех занятий, которыми люди обычно от безделья отвлекаются, рискуя воспитать в себе если не одну, то другую зависимость. Впрочем, может ли считаться рискованным то, что неминуемо, принимает ли оно благие либо пагубные формы?

Но возвращаясь к закрытым глазам; даёшь себе ровно 15 минут и 15 секунд на то, чтобы "перезагрузиться" (насколько эта практика действенна, судить пока рано), складываешь пальцы в одну из подсмотренных среди "просветляющих" публикаций фигур, отпускаешь мысль, позволяешь ей быть не конкретной, быть не "ею", не являться вниманию, органам чувств, умозрению, ожиданию, в форме мысли грамотной, достойной того, чтобы её запечатлели на чистом бумажном листе в форме ли поэтической, прозаической, под видом ли сомнительного сходства портрета, "натюрморта" с неизвестными науке плодами, невиданного пейзажа или просто хаотически разбегающихся, вращающихся, пульсирующих структур, напоминающих о микроскопической съёмке частей (любого, склонно предоставить себя для научных исследований) организма (например, самый обыкновенный человеческий язык при увеличении 140:1); удерживаешь себя (с трудом) от привычки всматриваться в то, что предстаёт недостаточно различимым (привычка, возможно, вызванная спецификой органов зрения - хотя найдётся теоретик, объяснивший бы ухудшение зрение именно тем, что зачастую приходится напрягать мышцы глаз вхолостую, пытаясь представить виденное с закрытыми веками отчётливее, и я всё ещё твёрдо убеждён, опуская веки, что это во власти сновидящего), и просто минуешь сцену за сценой, кадр за кадром (не смотря на использованные термины, ничего общего с просмотром кинокартины или театрального действа не находишь, тем более, если буквально какими-то 15 минутами ранее окончил не совсем приятное знакомство с чем-то коллажеобразным, например, работой Питера Гринуэя), лицо за лицом, встречу за встречей, жест за жестом, невысказанное за умалчиваемым, абсурд за абсурдом, ни один из которых, однако, окажись отражением действительной ситуации прошлого-будущего-настоящего, не был бы расценен как "выходящий за рамки обыденного".

Таким образом, "перезагрузка" будто бы и произошла (давно пора перестать бояться рассматривать собственный организм в качестве компьютера - учитывая тот уровень взаимоотношений, на котором с организмом находишься, ты, самовольно исключающий себя из анатомического, биологического, эволюционного существования, произнося своё первое слово, оказавшееся, не по чистой ли случайности, не проклятием; так даже делаешь организму одолжение, не вмешиваясь в те процессы, для налаживания которых не достаёт не то, что компетенции, но..самоуважения, что ли?), но о чём, чёрт возьми, можно говорить с человеком, для которого отказ от предлагаемого родственниками угощения может составить достаточное основание (эдакий разухабистый ex nihilo nihil fit) для последовательного разрушения всего оставшегося вечера!

.Weil der Abergläubische von der Motivierung der eigenen zufälligen Handlungen nichts weiss, und weil die Tatsache dieser Motivierung nach einem Platz in seiner Anerkennung drängt, ist er genötigt, sie durch Verschiebung in der Aussenwelt unterzubringen

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

Разве можно было обойтись без Фрейда, будто бы с готовностью "развенчивающего" настрой Майринка?

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Tin Bowl Moonlit

Оловянный таз. Как много было с ним связано воспоминаний! Какую роль этот таз сыграл в жизни Ли Гао! Имел ли кто из соседей его хоть малейшее понятие?

Если имел, то это было непростительной бестактностью столь настойчиво выпрашивать таз, скажем, для стирки, как и решил недавно поступить поэт-лиственник Мастер Бобо. Персона, без сомнения, заслуживающая уважения, пользующаяся особым расположением Её Семилунности.

Однако из таза теперь неизвестно каким образом вывести этот навязчивый запах того, что Западный мир именует травами. Возможно, это какой-то уникальный сорт - альпийские - но ни в одной провинции, ни в горах, ни в низинах, ни среди топей, Ли Гао не приходилось обонять ничего и приблизительно напоминавшего бы этот запах, оставляющий при неаккуратном вдохе на языке навязчивый кисло-сладкий привкус. Когда Ли Гао было 4 года, тётушка привезла с Юго-Восточных островов игрушку из мягкого пластика, одно из недавних научных достижений - материал был съедобным, однако имел сходное послевкусие, унять каковое удавалось, лишь съев кусочек мыла.

Но этот таз! Выглядя непритязательно, тем не менее, он приобрёл с годами своеобразный блеск, вовсе неожиданный для олова. И качество это Ли Гао объяснял себе одним происшествием, сведшим его судьбу с соседями, двухэтажкой и Ей Семилунностью.

Будучи студентом, Ли проживал в очень скромном жилище - перекосившаяся рыбацкая хижина на берегу два раза в месяц выходящей из берегов реки; не раз Ли доводилось просыпаться буквально на плаву, а однажды его даже вынесло на самую середину разлившейся реки и ещё часа 2-3 пришлось дожидаться, чтобы кто-нибудь из городских обратил на него внимание.

К счастью, товарищество среди студентов в те годы ещё не было вопросом взаимной выгоды. Несколько ребят старших курсов появились у стен его полузатопленного жилища ближе к полудню, а многочисленные булыжники, торчавшие над поверхностью воды, не позволили спальному плоту быть унесённым далеко. В дальнейшем Ли Гао пришёл к разумному решению, приковав цепью место спанья к тому, что мнилось достаточно твёрдо державшимся в земле, однако это совсем другая история.

Оловянный таз был приобретён Ли Гао именно в студенческие годы и с совершенно утилитарными намерениями. Ли был вполне убеждён, что таз, обладавший большей площадью, однозначно удобней ведра. К тому же, таз был более круглым и более плоским, его было легче расположить в достаточно тесном помещении. Ли был даже удивлён и страшился того, что его товарищи уличат в нечестности, так как приобретён был таз практически за бесценок, выменянный на однодневный пропускной в университетскую библиотеку у дворника, ставшего, скажем по секрету, через несколько лет знаменитым писателем, снискавшим внимание в том числе и Западного мира.

И так Ли Гао решил, на счастье своё, совершив покупку, закрепить её прогулкой вдоль по Обменной улице к подножию Храма.

Минуя одну из не самых любопытных лавок, где вниманию богачей предлагались всевозможные предметы роскоши, аксессуары, украшения, изготовленные руками бедняков, Ли невольно задержался, обнаружив нечто совершенно притягательное в положении одного из "чучел"; так студенчество клеймило равно и завезённые из Западного мира манекены и женщин, занимающихся примеркой и дегустацией всего представленного в лавках товара с намерением не отпускать искушённого толстосума с пустыми руками.

"Чучело" выглядело непривычно живо. Среди поэтов использовалось, как помнил Ли Гао, слово "пышет", и перед внутренним взором читателя возникала не столько искусственная "царственная пышность", сколь "многообразие выражаемой природой силы", не столько помпезность придворных восхвалений - сколь трепетность первых признаний юного ума перед склонённой к нему ветвью вишнёвого древа. Ли Гао с трудом удерживался от того, чтобы не окликнуть неизвестную, однако любой громкий возглас в данных обстоятельствах казался ему проявлением невоспитанности.

По воле ли наития или управляемый силой очарования, Ли Гао приблизился к "чучелу", склонился на одно колено, поставил перед собой на пол новоприобретённый оловянный таз.

"Чучело" засмеялось, мгновенно сбрасывая с себя маскировку. Перед Ли Гао предстала Её Семилунность.

...

.Ianitor, indignum, dura religate catena,

difficilem moto cardine pande forem.

uod precor, exiguum est: aditu fac ianua parvo

oblicum capiat semiadaperta latus

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Снег тает, возвращая развеявшуюся было неопределённость. Вещи, упорядочившееся в один вечер, однажды утром разбредаются на 16 сторон, и человек, пробуждающийся посреди вещей, под одним углом, под другим - не имеет возможности дотянуться ни до одной из отлучившихся. Можно было бы заключить, что события, не развиваясь, складываются нередко по-Кржижановски; за чем скрывался бы, вероятно, второсортный фатализм, вроде того, что внушался массовым советским кинематографом.

В то же время, а какой фатализм мог бы считаться первого сорта? Старозаветный? Античный и трагический? Мифологических перипетий, так сказать, традиционно-веровательный?

Относительно последнего, вряд ли, поскольку фатализм требует цивилизованности и свойственной ей томления, как и соответствующего уровня развития литературы, чего-то, склонного к большим изыскам, нежели устное народное творчество.

Фатализм требует жертв, подобно моде. Фатализм с модой в принципе во многом сходны. Потому, наверное, будет ошибочным утверждение "фатализм сегодня в моде". Скорее наоборот, мода Наших дней отталкивается от оснований фатализма или находит в нём неистощимый источник, подпитывающий самую невообразимую вариативность товаров индустрии. Ради соприкосновения с фатализмом образа, воплощаемого и маскируемого модной одеждой, люди готовы к крайним психофизическим трансформациями, уподобляясь, к примеру, тем же "Монахам-волшебникам", неожиданно лаконично описанным Пу Сунлином.

С пересечением интересов фатализма и моды связано и распространение эзотерической литературы, предназначенной якобы для раскрытия "третьего пути" между сопротивлением Системе и смиренным сотрудничеством. Стоит иметь в виду, что никто в случае, например, шаманизма не говорит о "срединном пути", но об "альтернативе" ("альтернативная медицина"). Любопытно, что английская этимология alternate говорит лишь о происхождении части alter, в поисках же nare приходишь к самой обыкновенной латинской "ноздре". Из "ноздри" же можно вывести как ведическую, так и кокаиновую эпопею.

..Леонардо был прав, говоря, что у пятен плесени можно иной раз научиться большему, чем у созданий мастера

("Тринадцатая категория рассудка", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, the Mountains and a King

...die Berge schauten gleichmütig herunter

(Die häßliche Herzogin, Feuchtwanger Lion, 1923)

Равнодушие гор не пугало короля. Оно, равнодушие, даже внушало ему, не снимавшему короны ни на брачном ложе, окажись оное сеновалом либо роскошно обставленной опочивальней, ни в активных играх с дворовыми детьми, беспризорниками, сиротами, байстрюками, прочим крестьянским отродьем, которое ему так полюбилось своей доверчивостью, что на воспитание собственной дочери у него просто не оставалось времени.

Впрочем, дочь должна была унаследовать все принадлежавшие ему земли и власть ещё до смерти короля, получив отца себе в бесценные советники - ей грех было жаловаться на неблагоустроенность. И Гвиана, конечно, ничем не выражала неудовлетворённости судьбой.

Гвианой, кстати говоря, девочку назвала её тетушка по отцовской линии, и король, не смотря на несравненные права и обязательства, не смог отказать сестринской воле, безоговорочно согласившись с предложением дать будущей владычице всего испанского мира не имя даже, а название не самой преуспевающей французской колонии, где сестрице заблагорассудилось скрываться от его братского правосудия.

Горы, однако, оставались неизменно равнодушны - к судьбам ли королевского семейства или к угрозе, собирающейся, по слухам, где-то за Андалусскими хребтами. Королю, конечно, было доподлинно известно, что за Андалусскими горами находится Mar Mediterráneo, а что за угроза может собираться на дне морском - нет ни малейшей нужды тратить время и таланты на измышление возможных вариантов, изобретение гипотез, тем более не имело смысла разбрасываться разведчиками. Димас XVII Недалёкий, а именно так звали Его Величество, в конце концов, был, как и род его Нэкайо, человеком культурным, пользующимся определённой репутацией, в том числе, в научных кругах. Чего только стоило его минувшее апрельское умозаключение, благодаря которому удалось изобрести совершенно новый вид паруса, удачного расположения коего на судне должно было быть достаточно, чтоб выйти, сохранив целых три четверти экипажа, невредимым из дичайших бурь. Сколько славы оно принесло ему и фамилии!

Однако гор нельзя было впечатлить и этим. Cordillera Central, к примеру, с физиономией, глыбой, состоящей из мириад ей подобных и всё же совершенно уникальных твёрдых пород, совершенно лишённой признаков эмоциональных переживаний на протяжении едва ли не целого миллениума, следила за передвижениями короля, ничуть не смущаясь ни принимаемых им поз, ни произносимых речей, ни какой-либо биологической активности.

И король был благодарен за преподносимый ему урок хладнокровия.

Какое-то время король пытался даже подражать горам, но приближённые его быстро раскусили, так как уподобление хладнокровию лишено искренности - и человек мнимо хладнокровный легко теряет концентрацию, внимание его удаётся отвлечь и увлечь, а увлечение ясно даёт понять о том, что бесстрастность была обыкновенным притворством. Иначе говоря, подражатель акцентирует своё внимание на бесстрастности, а не задаче, и так, будто отсутствие чувств всё ещё остаётся чувством.

Её юное Высочество Гвиана была в курсе отношений, сложившихся между отцом и горами. Также она понимала и собственное бессилие в деле налаживания этих отношений. В её невинности, Гвиана полагалась на благоразумие одной из сторон - либо отец прекратит проявлять столь откровенное неуважение к массивам Пиренейского полуострова либо горы, наконец, научатся сопереживать. Оба варианта в юном сознании представлялись совершенно равноценными.

Горы, кабы у них поинтересовались, вызвано ли их равнодушие наблюдаемыми "суетою сует и тщетою" или же у них имелись какие другие мотивы к такого рода реакции, заключавшейся в отсутствии реакции как таковой - горы бы, вероятно, возразили вопрошающему. "Вовсе нет", - сказали бы кордильеры, чтоб только умолкнуть на ещё несколько сотен лет; а за время это семя вопрошающего сменило бы несколько поколений.

И тогда последний из рода первого вопрошающего, пожелавший остаться бездетным, повторил бы вопрос своего предка, слегка перефразировав, надеясь тем перехитрить могучие хребты, не отличавшиеся, что предсказуемо, развитым сколь бы то ни было чувством юмора. Однако горы, ко всеобщему изумлению, захохотали.

Хохот продолжался добрую неделю, после чего вопрошающий, чей дом был раздавлен осыпающимися с хохочущих гор камнями - его звали, к слову, Ипполитом - ведя за собою единственную оставшуюся из всего имущества лошадь, статную, белую, приблизился к горам, хотя никогда он не позволял себе удаляться от них более, чем на крайнюю границу отбрасываемой ими при восходе или закате тени.

Ипполит, держа лошадь под уздцы, не спешил повторять свой вопрос и не имел намерения лукавить на этот раз. Урок был дан, выводы сделаны. Оставалось только ждать, ведь ему, как никому другому, удалось нечто непостижимое для зацикленной на консервированном благоразумии повседневности - рассмешить горы. Значит, оставалась надежда.

...

.Sich selbst überlassen, ist der Neurotiker genötigt, sich die großen Massenbildungen, von denen er ausgeschlossen ist, durch seine Symptombildungen zu ersetzen

(Massenpsychologie und Ich-Analyse, Freud Sigmund, 1921)

Присутствует нечто извращённое в моём категорическом отказе в ответ на предложения провести фотосессию под предводительством сестры. Сознание этой извращённости пришло только сегодня - для этого достаточно было не выспаться как следует и в течение дня находиться в необъяснимой неудовлетворённости (при сравнении на ум приходят кристаллы, разодранные книжные корешки, хлебный мякиш - то есть качества твёрдости и мягкости, литературности и неэстетичности, питательности и аллотриофагии, чёрт знает чего ещё, празднуют триумфальную победу над цельной личностью сегодня).

Конкретнее, после очередной раз произнесённого отказа, я испытал некое страдательное, жалостливое чувство, вообразив, что сестре, вероятно, придётся провести единственную мою фотосессию лишь в том случае, если я окажусь среди "безвременно почивших", то бишь на моих похоронах. Представление было мгновенным, как и реакция на него - сознание жестокости подобного поведения по отношению к родственникам. Жестокость эта не секрет, отчасти она может быть оправдана тем количеством лет, что я провёл в одной квартире, одной комнате, засыпая и просыпаясь у одной стены, куда свет падает из одного и того же окна, а дверь издаёт (или лучше сказать "производит") скрип аналогичный несчётному числу скрипов, доносившихся с несменных петель на протяжении всего моего детства, юности, зрелости (продолжать пока некуда).

С другой стороны, мне, как "модели", необходимость сохранять неподвижность или вести себя "фотогенично, естественно" представляется невыносимой, редкостной тратой времени (в том числе и для Олеси). Собственные фотографии могут сообщить нечто уникальное, говорят. Но могут ли они связать два слова в присутствии человека, не однажды оказывавшегося лицом к лицу с собой, себя не узнавая. После нескольких вещественных "диссоциаций" узнавать то, о чём умалчивали фотоснимки на протяжении 31 года.

Такие вот три отрицающих одно другое "не-": необходимость, неподвижность, невыносимость - триумвират, властвующий в Империи Согласия (Imperio del Consenso). Главное, чтоб они не воспринимались сестрой как симптомы критического отношения к её делу и творчеству.