MC Rawzoom

L'invisibilita dev'essere una follia tattile, eh?

 

In any Dream

of different Drum

you feel Her beam

warms up your gun..

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Appetito Giallo

 - Детям следовало бы испытывать страх перед своими родителями, - леденец переместился из-за одной щеки за другую. - Конечно, не совсем тот страх, что раб испытывает перед господином, но до определённого возраста - даже и такой.

Несколько девчонок и мальчишек, наблюдая за движением губ, не совсем улавливая значения произносимых их владельцем слов, перекатывались с булыжника на булыжник; на одежде их оставались цветные пятнышки, камни местами были покрыты лишайником.

- Впрочем, известно ли вам, что такое страх? - ноги подтянулись к ягодицами, подбородок лёг на предплечье, вползшее на поднявшееся колено. - Боитесь вы чего-нибудь, что скажете?

- Паучков, - бросила маленькая девочка в голубеньком платьице, делая кувырок через голову, будто уворачиваясь от настигавшего её, не излучающий понимания, но - нечто инопланетное, взгляд солнечного зайчика.

- О-хо-хо! - чуть седоватые кудри захлопали по мощной шее, подобно крылу альбатроса. - Паучков, скажу по секрету, не смотря на всю свою мудрость и силу, я тоже боюсь.

- Правда? - девочка взглянула в глаза воспитателя с выражением какой-то потусторонней укоризны.

- А как же, я, если захочу паучка согнать, скажем, повисшего над самым столом, где обедаю, так беру самый длинную жердь, становлюсь в самый дальний угол комнаты, так, чтоб только вытянутой рукой я мог дотянуться до невоспитанного насекомого, и прежде ставлю в то место, где чудище может упасть таз с водой..

- Паучок ведь не умеет плавать? - Мальчишка с оттопыренными ушами в бледно-жёлтом костюмчике, оттолкнув двух девочек, собиравшихся вытереть шоколадные пальчики о платьице друг дружки, приблизился к воспитателю слишком близко, замешкался, отступил на шаг, всё же не скрывая того, что ждёт ответа.

- Откуда у вас такие познания в естествознании, Бартоломей? - едва не прилипающим к нижней губе усам не удаётся скрыть воспитательской ухмылки. - Вы, вероятно, хотите поведать нам всем нечто исключительное, правда, дети?

- Бартоломей, расскажи нам, что ты узнал нового от своего папочки? - Девочки с шоколадными пальчиками заговорили одновременно, при этом балансируя каждая на своей крайней от их держащихся одна за другую ручек.

- Папа домой возвращается поздно, а уходит рано, редко видимся, - голос мальчишеский едва заметно дрогнул, бросив исполненный освящённой тысячелетиями тоски взгляд куда-то за спину воспитателя, между стволом маленького цветущего баобаба, напоминающим формой упитанного человеческого младенца, и виноградом, укрывшим белую стену в пятнах пыли песочного цвета.

- Хныка, - девочки с шоколадными пальчиками захихикали, начали перепрыгивать с ноги на ногу, удаляясь к компании детей, сгрудившихся вокруг чего-то неразличимого с воспитательского места.

- Ты же не держишь обиды на отца? - образовавшиеся на лбу четыре полноценных, охватывающих всю площадь, складки напомнили мальчишке стопки чистого белья, часто выраставшие у входа в дом, стоявший по соседству с родным.

- Не знаю, - внимание воспитателя привлёк измятый подол жёлтой рубашонки и образовавшиеся на штанишках от неправильной глажки стрелки, от мальчишки исходил лёгкий аромат мандариновой кожуры. - Наверное, нет.

- А много вы паучков укокошили? - Девочка в голубом платьице коснулась колена воспитателя, взгляд её глубоко посаженных карих глаз мог бы заставить преступника сознаться в совершённом ещё в годы юности, оставшемся безнаказанным.

- Я не расслышал, Розалия, что вы сказали? - колено опустилось, стукнулось с едва заметным гулом о своего соратника, средний и указательный пальцы правой руки попытались снять с ресниц правого же глаза то, что принуждало воспитателя моргать чаще с самого полудня.

Девочка, пожав худенькими плечиками, развернулась спиной. На платьице сидела огромная зелёная саранча. Мальчишка в жёлтом костюме протянул было руку, чтобы снять насекомое прежде, чем оно напугает остальных детей, но замешкался, будто вспомнил о чём-то, смутился, сложил руки за спиной и произнёс: 

.Поэт всегда должник вселенной

("Разговор с фининспектором о поэзии", Маяковский Владимир Владимирович, 1926)

...

Дни смутной неудовлетворённости распознаются по недоверию, которое испытываешь к любым плодам интеллектуального труда - в том числе (и в особенности) собственным.

Довольное нелепое это предприятие - интеллект, испытывающий недоверие к то ли какой-то части собственности, то ли к зеркальному своему отражению, то ли к самому себе, воплощающемуся в интеллекта этого фантазии кровью от крови, чадом родным.

Какие основания, если уж на то пошло, имеет интеллект сомневаться в собственных способностях? То есть ведь окажись его продуктивность достаточно низка, у него как раз и не возникало бы сомнения в том, что плоды, возможно, недозрелые, местами и подгнивать начали или подточены червём (будь это vermis habitus или vermis coensura), а некоторые - вовсе не плоды, а разбухшее, уплотнившееся и старательно поддерживающее интеллектуальный вид семя, обронённое в чернозём до идиотизма щедрой десницей одним дождливым вечером.

Но делать вывод о том, что недоверие рождается в сознании организма высокоорганизованного - рановато. И именно для этого "рано" с едва различимым промежутком из "вовремя", куда может протиснуться разве что грамотно заточенный карандашный грифель (игла исключена, находящийся в промежутке материал выталкивает металлы), "поздно" наступает ещё прежде момента осознания человеком возможности измерения самым обыкновенным временем того (блюда), что ему предлагается под различными соусами (гения, таланта, манны, генетики, iq, zeitgeist, в конце концов) маркетинговыми компаниями, вроде гимназии, университета, парламента и научно-популяризаторских лабораторий.

Сведение вышеозначенной субстанции к блюду можно объяснить испытываемым мастером спекуляций (в изолированном, а не публичном порядке), спустя последнюю в 2020 году пробежку, голодом. Ведь юмор, конечно, не имеет источника в гоготе собственника,..

..so wie Essig durch süße Rosinenstiele stärker säuert, durch bittern Hopfen aber umschlägt

(Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804)

Так испытана была приятная необходимость вернуться к Жан-Полю, соблюдения венчающего предпоследний в этом году вечер равновесия ради.

"Macchie strane nei margini del Libro dei sogni": Dicembre 2020, Nudes in Snowfall

.Das Weib, die allgegenwärtige Wirklichkeit, brennt sich uns nackt ins Blut, und wo wir mit ihr kämpfen müssen, da ziehen wir sie am besten erst recht nackt aus, in der Tat oder Vorstellung, so gut wir eben können

(Der Enge lvon westlichen fenster, Meyrink Gustav, 1927)

Юноша и девушка, совершенно обнажённые, шли, прикрывшись одеялом, сквозь снегопад в сторону пространного водохранилища. Движение их следовало изгибающемуся тетивой тротуару, по влажному асфальту, не успевшему ещё замёрзнуть (впрочем, температура могла и не быть достаточно низка), вдоль проезжей части. Встречено ими не было ни одного прохожего, да и не так уж далеко в конечном счёте они прошли, не достигнув ни каменной скульптуры, изображающей чайку, то ли садящуюся, то ли запечатлённую в полёте, ни тем более воды, по слухам, с большим количеством содержащихся радиоактивных веществ.

Ветер был не так силён, направлением юго-восточный. Пока молодые люди двигались в сторону водохранилища, ветер дул им в спину, прижимая к их обнажённым икрам и ягодицам всё ещё тёплое одеяло. Однако стоило им повернуть обратно, как ветер перестал быть ощутимым - будто физиология молодых людей была разогрета недавней активностью.

Говорили ли они о чём-либо, обменивались ли мнениями, возможно, спорили, пререкались, готовы были подраться? Остаётся лишь гадать, однако ни один из них до определённой поры не оставил другого, не смел облачиться в приличествующие демократическому (свободному) обществу одежды, не решился уделить время собственным потребностям, нанеся мнимый ущерб сложившемуся в пределах одного одеяла равновесию.

Чистой спекуляцией было бы предположение такого диалога:

Д: - А что у тебя с работой, намерен устраиваться?

Ю: - Это не так просто.

Д: - Почему для всех это просто, а для тебя это становится внеочередным страданием?

Ю: - Страдание ни при чём, просто не хочу заниматься чем попало.

Д: - А другие, я, например, обязаны заниматься тем, чем ты заниматься не желаешь, так, что ли?

Ю: - Нет, тебя никто не обязывает.

Д: - И что же посоветуешь, устроиться на родительской шее, подобно тебе?

Ю: - Мне было бы достаточно, если бы ты устроилась на моей?

Д: - И ты думаешь, что справишься с обеспечением двоих, не имея при этом ни гроша за душой к 30 годам?

Можно допустить, именно после этих слов, на обратном пути, на небольшом пешеходном отростке, полуостровке между двумя переходами, девушка выскакивает из-под одеяла, неизвестно когда успевшая одеться. На лице её играет самоуверенная улыбка, в то время как юноша валиться на асфальт под тяжестью разбухшего от влажности одеяла.

Ничто, конечно, не может помешать нам выдвинуть другое предположение, не менее спекулятивного характера:

Ю: - И как тебе жилось все эти сотни лет?

Д: - Просто.

Ю: - Просто. То есть никакие воспоминания не были для тебя мучительными?

Д: - Отчего бы им становиться мучительными? Это ты вечный страдалец!

Ю: - Нет, я о мучительно-приятных, вызывающих непреодолимое желание встречи.

Д: - Пусть это для тебя останется загадкой.

Ю: - Не слишком ли много загадок, как для одного несравненно загадочного человека?

Д: - Загадок не бывает слишком много.

Ю: - Да, ты права. Когда их становится слишком много, они механически разгадываются, теряют актуальность.

Д: - Угу.

Ю: - Однако в этой теории, если применять её к твоему случаю, коий, без сомнения, уникален, становится видим и невооружённому глазу некоторый изъян..

Д: - Какой же?

Ю: - Ни одна из твоих загадок за эти сотни лет не стала менее актуальной для меня, бредущего обнажённым с тобой сквозь снегопад под одним одеялом.

Соответственно временному интервалу, соблюдаемому каждой из реплик, необходимостью тактичного молчания, адаптации к условиям всё усиливающегося снегопада, напоминающего уже более смесь града с дождём из овсяных хлопьев, выверенности босоногих шагов, к завершению юношей означенных слов - девушка выскакивала из-под отяжелевшего одеяла. Может оказаться, что юноша привычно исполнился самомнения и не обратил внимания на то, что всю обратную дорогу девушка медленно натягивала на обнажённые конечности один предмет одежды за другим.

Как бы то ни было, к завершению сцены юная прелестница стояла на противоположной стороне улицы (переход составлял всего 70 "лилипутов"), вызывающе улыбаясь. Её было хорошо известно, что юноше не так тяжело, как он это пытается изобразить, а если и так, то в конце концов выглядит ворочающееся голое тело на мокром асфальте под тяжёлым одеялом довольно комично, если вспомнить, с каким нахальным и самоуверенным видом оно же заявилось к ней на работу, пытаясь подкупить её девочек-сотрудниц приобретёнными по скидке предновогодними сластями; это можно даже считать своеобразной местью за несвоевременную, несогласованную, неконтролируемую эякуляцию..

...

..не замечали ли вы, что когда вокруг вас летают птицы, то получается город, воображаемые линии?

("Любовь", Олеша Юрий Карлович, 1928)

Невозможно запретить то, что прежде не было разрешено. Сегодня утвердился в таком принципе. По крайней мере, до завтрашнего утра.

Впрочем, большая часть замеченных сегодня птиц либо сидели на высоте 30 метров над уровнем луж либо ели, из этих самых луж прихлёбывая.

..и не состоит ли речь моя из одних "по крайней мере" и "как минимум", разбавляемых время от времени "как бы то ни было" и "иначе говоря"?

И надо умудриться, иначе говоря, не говорить иначе.

Хотя для того, чтобы умудриться всё-таки должна быть человеку присуща некоторая крупица мудрости, вероятно, врождённой (то бишь не того рода, каковой мог быть использован для приобретения материальных благ).

Что касается запрета и разрешения: как можно запрещать то, что не было совершено?

Профилактика работает в отношении болезни, но не нарушения, ибо последнее не может служить ни примером, ни показателем, ни доказательством, если предшествует установлению соответствующего правила. Последние между двумя разными (но находящими общий интерес в вечности, если можно так выразиться) людьми определяются при участи каждого, в том числе, с безмолвного согласия одной в отношении другой стороны.

Можно вспомнить о этических принципах, правилах хорошего тона, элементарном достоинстве, но всё подобное теряет свою значимость, когда встречаются двое (повторюсь, нашедших свой интерес в вечности). Они имеют власть друг над другом, и потому именно не имеют силы для того, чтобы злоупотребить этой властью. Общественные нормы необходимы для сохранения человечества на каждом из неисчислимых (за незнанием достоверной даты первого шага и всё ещё находящимся в воздухе граничным, за неразумением даже того, чем первый шаг не был) этапов его угасания\возрождения. Исполнившиеся скромности и дерзновения частности с той же целью преодолевают общественный устрой - сохранения его ради.

Совершающееся между ними имеет целью большее благо, нередко способное вызвать катастрофу вселенского масштаба, но и последней суждено остаться незамеченной, чему причина проста - вселенская катастрофа, коснувшаяся двоих, не нуждается в признании её совершенства кем-либо, кроме оказавшихся в числе её жертв. И понятие жертвы, объединяясь с данным контекстом, начинает функционировать уникальным образом - не как то, что "приносится", а как то, что "постигается" (в родственных ведь и grates указывается), подобно единственному возможно объяснению того, что общий интерес таки был испытан никем другим а Нами.

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, the Brothel called "Kapāla"

.Träume..sind größere Rechtstitel als Lordschaften und Erbländer, mein Kind

(Der Engel vom westlichen Fenster, Gustav Meyrink, 1927)

...

Знаменитый автор-мистик, мастер дританского пера и канцелярских ножниц, сэр Генри Дрейк XIV 1/2 с юношеских лет всё свободное время своё отдавал постижению Потустороннего.

Поскольку Посюстороннее у сэра Дрейка было вполне, благодаря усердию и трудолюбию многих поколений, благоустроено, ему можно было направить упомянутые родовые качества на поиски грамоты и устройства в сфере куда-более хрупкой, не смотря на всю шаткость дританской политической системы в принципе.

В 15 лет 8 месяцев, сидя в одной из неисчислимых оссэкских кладовых, запертый в очередной раз отчасти по собственной воле, отчасти по невнимательности хозяев дома, Генри, без сомнения заслуживавший чести называться "сэром"ещё в 6-летнем возрасте, когда он был впервые представлен лицам, считающимися приближёнными Её Величества, нашёл среди подготовленной к сжиганию макулатуры газетную страницу с искусным графическим изображением человеческого черепа на ней, занимавшую весь лист. Генри достал из внутреннего кармана жакета свои знаменитые канцелярские ножницы, отрезал лист с изображением, аккуратно свернул и спрятал.

Освободившись из своего заточения, спустя долгих 4 часа, проведённых в обществе длинноногих пауков, пытающихся спастись в его рукавах и штанинах от, вероятно, страдающих дефицитом внимания многоножек, вернувшись в родной дом, Генри первым делом взялся, не спеша даже вытряхивать щекочущих его насекомых, за копировальную бумагу и карандаш. Получившееся изображение Генри положил в выдвижной ящик письменного стола, подпиравшего могучие локти ещё его прапрапрадеда, составлявшего расходный лист не первого и не последнего крестьянского восстания, если не во главе, то среди ускользнувших от возмездия коего многопочитаемый Ноам неизменно оказывался. Газетный же лист был помещён в красивую рамку под стеклом, повешен на стену обеденной, где, едва ли замеченный, благополучно просуществовал, пережив и автора рисунка и главного редактора газеты и самого активного подписчика, и, кто знает, не самого ли сэра Генри Дрейка.

С этим самым "портретом" связана презабавная история.

Зимой 190* года к отцу сэра Генри Оливеру прибыли гости, делегация с Дальнего Востока, 8 китаянок, 2 корейца и вьетнамец. Прибывшие руководствовались намерением заключить выгодную сделку по снабжению нескольких зажиточных семей африканскими и индийскими сортами кофе. Также их интересовал медленно, но верно распространявшийся по Европе южноамериканский рассыпчатый продукт, стимулирующий нервную систему и в целом, по слухам, "способствующий расширению границ индивидуального благоразумия".

В этот самый день Генри заперся в кладовой своего университетского товарища, надеясь таким образом оградится от навязчивых приглашений устроить соревнования на лыжах меж оссэкскими заснеженными холмами. Оливер Натан Дрейк, отец, принимал азиатов лично, искусно обустроив столовую так, чтобы посещение её могло напомнить каждому иноземцу его родную культуру.

Приезжие, особенно женщины, выразили крайнее изумление, отец Генри решил уже было, что сделка будет как никогда прибыльная, однако в скором времени всеобщее внимание привлёк стоявший, повернувшись к одной из ширм, прикрывавших голую стену, вьетнамец.

Не реагируя на оклики, покачиваясь на каблуках деревянных сандалий, мужчина с удивительного медного цвета кожей, чрезвычайно гладкой на затылке и столь же морщинистой на лице, не смотря на едва подступившее 22-летие, мог бы вызвать зависть у нескольких поколений Дрейков прямотой, скульптурностью своей осанки. Когда лёгкое угощение было с нескрываемым удовольствием переварено, бокалы с белым итальянским разобраны, видя, что женщины начинают беспокоиться, бросая быстрые взгляды в сторону не сходившего всё это время со своего места, не проронившего ни слова вьетнамца, Оливер Натан Дрейк решил продемонстрировать максимум своей дипломатичности, запустил на граммофоне одну из приобретённых специально редчайших пластинок с записями народной музыки народов Дальнего Востока, сделал несколько танцевальных па в сопровождении смущённо хихикающих китаянок и замер за спиной не попадающего в такт музыки вьетнамца.

Скользнув по ширме взглядом, отец Генри в два шага пересёк отделявшее его от стены расстоянии, резким движением отдёрнул занавесь. В позолоченной рамке красовалась искусно изображённая рукой неизвестного графика kapāla.

...

Со временем человек меняет отношение к собственным снам - он приближается или отступается от тайны, предлагаемой ими, нередко в пугающе откровенном обличье, нередко в том, что в литературных кругах (и недавно прочитанном анализе "Зависти" Лейдермана) именуют "самооговором"; с некоторой уверенностью можно утверждать, что в снах крайне не достаёт иронии - или, перефразировав, сновидящему крайне не достаёт чувственности (артистичности даже - спящий чертовски негибок, негоден к исполнению ответственных ролей, а если вспомнить, что не бывает ролей, наделяемых разными степени ответственности ни в чём, кроме пародии..) для понимания той иронии, с какой сны (и его бессознательное) обращается к нему.

Вернее будет сказать даже, что отношение к сновидениям человека (пусть чувствительного) на протяжении жизни в чём-то синхронно отношению другого человека (назовём эту личность конформной) с тем, что она и включающая её общественность понимают под "божественным".

Что бы мне хотелось этим сказать?

Не стоит и пытаться воздвигать устраивать некие социальные институции, по примеру церквей, бравшие бы на себя ответственность за использование, направление, распространение и характер сновиденческого наполнения жизни рядового гражданина. Однако это не способствует убежеднию в том, что таких образований ещё не существует, что буквально каждый день человек не становится так или иначе сопричастным к вышеозначенным методам обращения со снами, собственными и тех людей, за кого человек несёт ответственность. А если обратить внимание на то, что обязательства относительно чрезвычайного числа элементов, лишившихся по мере согласия и сотрудничества отличавших бы один от другого эти элементы свойств, качеств, характеристик, черт, признаков (так можно соскользнуть и в симптомы) - то вывод можно сделать вовсе неутешительный: сон одного человека, попытавшегося управлять им, влияет  самым непосредственным образом на методы управления снами всех разумных существ.

Всякая попытка то есть имеет катастрофические последствия. Избыток информации, можно предположить, обратил мир таким образом, что война, геноцид и стихийное бедствие не приводят к таким изменениям в обществе (традиционном и мультикультурном), как неосторожно обронённое в одном из комментариев к самому невинному объявлению о публикации нового издания, гораздо полнее прежних, прижизненных и посмертных сочинений самого настоящего шарлатана словцо.

.Каждое слово,

даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка,

из горящего публичного дома

("Облако в штанах", Маяковский Владимир Владимирович, 1914-15)

Сколько же проституток из скольких горящих публичных домов выбросилось за минувшие 8 минут с тех пор, как я первый раз приподнял блюдце над заваривавшейся уже около получаса кружкой зелёного чая? И как часто людям сняться горящие публичные дома и выбрасывающиеся из окон проститутки? Как часто люди оказываются в роли этих самых проституток?

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Cider Jealousy

С какой лёгкостью ему удавалось поступать в университеты, почти с летучестью! Тем более уместна аналогия, что по поступлении он в скором времени благополучно вылетал из-за непосещения занятий в полагающееся для интеллектуального труда время. Вина ли его в том, что лишённая озабоченности образованием система не внушает ни уважения, ни доверия, ни желания потворствовать её дальнейшему существованию даже у не самого инициативного студента. Нужно быть большим энтузиастом, по его скромному мнению, чтобы чувствовать себя сопричастным Великому Деланию, придерживаясь рамок, (несправедливо) известных разве что народам Третьего Мира. Конечно, студент давал себе отчёт, что оный топоним является произведением доминирующей в областях экономики и технологий системы ценностей, а его "родная страна" если имеет отношение, то к области Мира Четвёртого. К тому же, даже в границах этой парадигмы ничем не обоснован предположение о том, что Второй Мир может быть хоть в чём-либо благополучней Третьего.

Термин "парадигма" было впутано в ограниченный словарный запас во время сочинения одной из курсовых работ. Значение его для студента было смутным, но пользоваться самим кодом студент не гнушался - доселе удавалось укладываться в пределы осмысленной речи. По крайней мере, жалоб не поступало. Да и кому жаловаться-то?

Студент, держа на коленях томик Чехова, сидел в узеньком дворике. Возле левой ноги его, прикрываемая от разверстых окон жилого дома (хрущёвки), пустела бутыль из-под слабоалкогольного напитка, именуемого местным рынком "сидром", не смотря на известный в широких массах факт, что к чреслам Карла Великого, а тем более древнеримской эрудиции представленная на полках супермаркетов продукция отношение имеет ровно такое же, как романы Стивена Кинга - к поэзии Сесара Вальехо. Всё это до поры до времени литература, естественно.

Впрочем, если Стивен Кинг от сидевшего близ опустевшей бутыли студента находился в нескольких шагах (или нескольких лунах), то до Сесара Вальехо "юному неокрепшему и отравляемому" ещё предстояло шагать и шагать (от луны к луне, с луны на луну).

Чехов, впрочем, являлся определённым достижением. Чехов, как говорится, усмирял разнузданное воображение великолобого прогульщика, предоставлял ему возможность занимать то, что люди действия называли "активной жизненной позицией". Не стоит, впрочем, упоминания, что позиция эта оставалась активной сугубо в границах соприкосновения органов чтения и текста читаемого (таковая заметка могла бы серьёзно повредить репутации студента в глазах литературных сотоварищей, действующих лиц).

Может броситься в глазах частое упоминание понятий, призванных пресекать работу мысли в той или иной сфере: граница, пределы, рамки - это можно считать данью дурновкусию описываемой картины, её пошлости, банальности сознания безотчётно упускаемого студентом времени.

Романтик, возможно, нарисует студента этаким Шуваловым Юрия Карловича образца 1928 года, вероятно, даже предложит самоуверенному сочинителю "пойти поесть синих груш". Однако вряд ли способность иронически смотреть на перипетии чьего-либо существования, даже желание представить их языком сатиры - могут быть сравнимы с известным удовольствием при испытании ощущений Джон Дальтона спустя 226 лет. Имеет ли право кто утверждать "любовь" задним числом, если даже обнаруживая себя в состоянии доселе неизвестном, принуждающем нередко (при активной поддержке литераторов и всяческих лириков веков и народов) к принятию аляповатых решений, совершению необоснованных поступков - человек лишён права на оправдание своей глупостью, без указания недостатков?

За первой бутылочкой из рюкзака появлялась вторая, а в заключение яблоко или нечто дыхание освежающее. Время от времени, на площадь перелистываемых драматургических и внутреповестных изысканий русского писателя клался блокнот, на подмоченной (неожиданным ливнем) репутации страничек делались заметки, рифмованные и не очень, впечатления дня, развращённые склонностью к поэтизированию действительности опьянённым рассудком.

Засим миновали часа полтора. Студент делал несколько разминочных кругов прилежащими кварталами, нередко испытывая укоры совести (или симптомы неконтролируемого отрезвления) от сознания того, что в таком виде не может явиться к Ненаглядной, принуждён отправляться восвояси, не обменявшись и самой непритязательной промежностью междометий.

Одно из главных преступлений опьянения - манифестация собственной ненужности.

.Любить -

это с простынь,

бессонницей рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику..

("Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви", Маяковский Владимир Владимирович, 1928)

...

Ревную ли я к Копернику? Или хотя бы к Джордану Питерсону?

Человек не даёт повода к ревности, что поделать?

Надо ли через посредничество воображаемых единомышленников устроить обстоятельства так, чтобы вновь была предоставлена возможность выступить в роли неумолимого ревнивца, оскорблённого достоинства, неуловимого, но через разговорчивого мстителя?

А может и не осталось этого достоинства, оттого-то и никакой ревности испытать не суждено, только изображать - в кукольном театре, даже спектакле теней. Пустующие месяцами карманы и кошельки (вторые в отличие от первых могут быть пересчитаны на пальцах левой ноги, даже при условии мнимой занятости рук, впечатывающих нелепицу под мучительным впечатлением от смеси из фиников, яблок и угнетающих своим химическим составом драже с мятным послевкусием) указывают и на наличие и на отсутствие оного, в зависимости от угла падения света, от качества освещения, то есть и от погодных условий, социально-экономического фактора в лице статуса подавляющей части наблюдателей, то бишь и политической ситуации в стране, откуда производится наблюдение (или кого ради наблюдаемое транслируется - если только четырёхзначный предлог использовать в его химически-элементарном смысле), положения Луны относительно Весов при условии, что ни одного, самого затасканного, залапанного пучеглазыми и лопоухими, многополыми непоседами в контактном солопарке, (солнечного) зайчика нельзя обнаружить ни в одной из чаш, от скорости передачи данных, а значит и возможных попыток вмешательства со стороны ненасытно-аскетичных структур с целью идеологической обработки изображения, от калорийности завтрака, предшествующего наблюдению, крепости напитков, включённых в стоимость посещения, равной полным 70 годам здравомыслия и благопристойности, иначе не обнаруживающим применения в остро-демократических реалиях.

Стоит ли озаботиться тем, что некоторые чувства, чья мучительность казалась производной от затаившейся в них мощи, не просто "отходят на задний план", но даже растворяются, или, прибегая к более агрессивному языку, оказываются растерзанными теми чувствами, диких псов в прислужниках коих ты никак не ожидал обнаружить?

Вопрос, которому следует быть внесённым в реестр не в ожидании ответа, известного нам обоим, но только формулировки для.

К слову, любопытно, что "зависть" и "ревность", например, в английском и итальянском (envy, jealousy, invidia, gelosia, соответственно) равнопереводимы, если можно так выразиться; конечно, если в переводчике не дремлет лирик, он не спутает чувства, испытываемые к власти института - с чувствами в отношении власти конституции (если, опять же, можно провести такое разграничение); иначе говоря, власть в отношении закона - с властью над правом, а ещё более упрощая, власть - с влиянием.

В отношении последнего не мешало бы быть чуточку конкретней: желания вырываются из-под власти, но легко подлежат манипуляции; как и любая воля - направлена на избавление от власти, но по движению бровей над зелено-серыми очами готова сменять курс до 15 раз между лёгким завтраком и воодушевляющим полуднем.

.Das Sprichwort, dass man beim Spiel den Charakter des Menschen erkennt, ist zuzugeben, wenn man hinzufügen will: den unterdrückten Charakter

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, the Dream left covered (Anecdote)

.Der eingreifendste Unterschied zwischen dem Liebesleben der Alten Welt und dem unsrigen liegt wohl darin, daß die Antike den Akzent auf den Trieb selbst, wir aber auf dessen Objekt verlegen

(Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie, Freud Sigmund, 1905)

...

- Девушка шла от остановки к подъезду, держа в правой руке нож-бабочку.

- Узнали ли Вы девушку?

- Да, это моя старая знакомая, растерявшая всякое уважение.

- По отношению к Вам?

- Об этом не берусь судить, а имел в виду моё уважение к ней.

- С чем это связано?

- С принимаемыми решениями, высказываемыми взглядами, жизненной позицией, если хотите.

- Вы осуждаете её?

- Ни в коем случае, но приблизиться к себе более не позволю.

- Она вас чем-то оскорбила?

- Скажем так, подвергала сомнениям мою жизненную позицию.

- А Вы ей, таким образом, отомстили.

- Вероятно, да, моё отношение можно рассматривать и в таком ключе.

- А как же иначе?

- Возможно, как триумф неоправданной жалости.

- При чём же тут жалость?

- Профессор, мы ведь собирались заняться сновидением.

- Да, конечно, продолжайте.

Профессор делает вносит пару коротких заметок в записную книжку. Дверь из приёмной приоткрывается, появляется детское лицо, девочка, увенчанная косичкой, заглядывает в кабинет, бросает взгляд на мужчину, лежащего на кушетке, который в ответ показывает ей язык. Девочка хихикает, дверь захлопывается, хихиканье ещё некоторое время слышится из приёмной, прерываемое затем ласковым голосом секретарши.

- Надеюсь, моя дочь не слишком отвлекает Вас, профессор?

- Нет, что Вы, это умилительное создание, как раз наоборот, стимулирует меня на пути к Вашему психологическому благополучию.

- Не то, чтобы мои сны особо влияли на взаимоотношения с дочерью, понимаете?

- Понимаю, но давайте всё же продолжим..

- Конечно, профессор, минутку для концентрации.

Сильный порыв ветра вызывает дрожь в оконных стёклах. Профессор поднимает глаза, мгновение наблюдает за раскачивающимися деревьями. Расположенные на границе небольшой прогулочной площадки полукругом, они напоминают профессору виденные в одной из документальных картин танцы одичалой мексиканской молодёжи, объевшейся галлюционогенных кактусов. Даже снег и метель не помеха для сходства.

- Как так получается, что моя знакомая оборачивается незнакомой, но куда более привлекательной девушкой, которая ведёт меня в парадное для утоления сексуального аппетита, это объяснить было бы сложно.

- Но Вы всё-таки попытаетесь?

- Могу лишь выдвигать предположения, одно из них, остаётся надеяться, будет соответствовать действительности, кхм..

- Вас что-то беспокоит?

- Нет, ничего, профессор,..кроме разве моей формулировки.

- Что Вы имеете в виду?

- Вспоминая сновидение, я пытаюсь найти то, что соответствовало бы "действительности", понимаете?

- Не совсем..

- Сновидение не является действительностью, так ведь?

- Сновидение - неотъемлемое составляющее действительности.

- И тем не менее..?

- И тем не менее что?

- Тем не менее, говоря о сновидении, мы считаем его содержание исключённым из нашего биологического существования, верно?

- Физиологически, да, Вы спите, Ваше тело отдыхает.

- Как и мой мозг, все психические процессы, не считая бессознательного материала, освобождающегося на это краткое время из-под опеки убеждений.

- Верно, Вы довольно начитанны.

- Благодарю, но мы отвлеклись, профессор, я попытаюсь догадаться, как.. Подождите-ка!

Мужчина приподнимается, потирая подушечками указательного и среднего пальцев правой руки то одну, то другую бровь, на лице его читается некоторая озадаченность.

- Во сне я кричал.

- От боли?

- Нет, у меня пропал, сел голос и какая-то женщина, молодая, сопровождающая меня, или наоборот, я был её спутником, не понимала, возможно, притворяясь, того, что я пытался сказать, на лице её читалась благожелательная ирония..

- Это одна из тех двух девушек?

- Нет, профессор, вероятнее всего, совершенно другая, однако мне не удаётся сопоставить восстановленные фрагменты в порядке следования.

- Этим мы займёмся позже, не беспокойтесь.

- Да, ещё железнодорожные пути - мы то ли следовали им, то ли пересекали, то ли ехали на крыше грузового вагона.

- Путь был единственным?

- Нет их было несколько, бегущих параллельно один другому, а мы двигались на одном из тех, что ближе к середине, хотя..

- Да?

- ..только что мне показалось, что всё эту выдумка, картины совершенно другой ночи, игра сиюминутной фантазии.

- А что же крик?

- Нет, кричал я минувшей ночью, совершенно точно.

- Кричали с какой целью?

- Как это ни странно, чтобы доказать наличие голоса, достаточно внушительно звучавшего для присутствующей тут же девушки.

- Была ли эта девушка Вашей дочерью?

- Что, простите?

- Узнали ли Вы дочь в девушке, на которую кричали?

- Э-э, профессор, я, во-первых, кричал не на неё, а для её.

- Это не так важно.

- Для меня, в чьём сновидении Вы и копаетесь, напомню Вам, это исключительно важно.

- Хорошо, успокойтесь.

- Во-вторых, с чего бы мне узнавать собственную дочь в женщине, с которой я, возможно, в дальнейшем мог вступить в сексуальную связь?

- Я просто задаю наводящие вопросы.

- Наводящие на что, простите? У Вас подозрения относительно моей добропорядочности?

- Нет, дело не..

- В таком случае, думаю, на сегодня достаточно.

- У нас ещё есть 10 минут..

- Мне необходимо отвести дочь в музыкальную школу и по дороге заглянуть с ней в сувенирную лавку, чтобы выбрать новогодний подарок для мамочки.

- Как пожелаете..

Мужчина с нарочито гневным видом вбрасывает в один и второй рукав свои верхние конечности, застёгивает дублёнку, стоя перед зеркалом так, чтобы отражения профессорского в нём видно не было; соответственно, чтобы профессор не мог разглядеть и его лица.

- Благодарю.

- До встречи, не забудьте о..

Дверь захлопнулась.

-..об оплате, уже на 3 месяца просроченной.

Профессор нажал кнопку вызова секретарши. Античной внешности личико с огненно-рыжим вьющимся волосом появилось в проёме, понимающе улыбаясь.

- Моника, освободи мне минут 15.

- Конечно, профессор.

- Зовите меня по имени, Моника.

- Хорошо, Эрик.

Дверь мягко закрылась. Профессор приблизился повернул ключ в замочной скважине. Вернулся к столу, открыл нижний по правую ногу мудрствующего ящичек, достал небольшую шкатулку из слоновой кости. Принялся засучивать рукав, лёгкого пиджачка, затем желтоватой рубашки.

- Несчастный человек.

Сильный порыв ветра сотряс оконное стекло, в приоткрытую щель залетело несколько снежинок, приблизились к влажному, загорелому, со складками, напоминающими заложенные пальцем страницы книг, несомых походкой чтеца по обледенелым бульварам столицы, лбу профессора, растаяли, не достигнув бровей.

...

Так и ненаписанные сообщения могут составить на одной из полок бессознательного вполне самодостаточное многотомие ("Полное издание ненаписанных сообщений" гораздо увереннее, культурнее звучащее наименование, чем, к примеру "Краткое введение в феноменологию твита", вероятно, состоявшее бы из одного длинного корешка, каким вполне можно измерять талию нашей густонаселённой планеты, никак не сбрасывающей веса, к каким бы пандемиям и катастрофам она не обращалась).

Послевкусие, по крайней мере, подсказывает, что иначе выражения они (набранные и не отправленные или запланированные и отсрочиваемые) нигде не обнаруживают, а значит сохраняются в качестве балласта.

Возможно, проблема именно в человеке, не научившемся к 30 годам самовыражаться так, чтобы читатель мог клеймить сочинённое "откровением". Возможно, то, что мнится "достаточной маскировкой" - на деле оказывается не самой удачной стилизацией. Третья возможность предполагает некоторые волевые усилия со стороны сочинителя - дабы обратился оный, наконец, к общественному мнению как к чему-то, способному удержать автора вне заблуждения о значении, ценности и даже материи его творчества.

Следует ли считать отказ от сиюминутных намерений симптоматическим проявлением накопившейся недисциплинированности? И имеет ли свойство слабость скапливаться (тогда её можно вытрясти, вычерпать, выскрести) или она скорее прибегает к разрастанию (так, что в итоге приходится отнимать конечности и органы)? Или уже возникновение таких вопросов указывает на безответственность персоны задающейся?

Склоняюсь к последнему.

Мучительные представления закрадываются в воображение совершенно непредсказуемо - громкий звук, разбудивший на рассвете, недосказанное стихосложение, легчайшая помеха в сочинённой мелодии, избавление от которой мнится делом чрезмерно затратным по времени, использованное кем-либо из родственников или близких людей слово, на месте коего могло быть любое другое, ограничиваемое лишь охватом индивидуального словаря - продолжать не стоит, поскольку любопытная тенденция обнаружена: звук, не что иное, как звук, нечто услышанное - рождает то, чему предстоит быть додуманным самым извращённым образом.

Конечно, старушек с протянутой рукой и картонкой "на їжу" никто не отменял - но им всё-таки труднее тебя застать врасплох, окружённым (возрастом, знанием жизни и) тишиной.

...

..человек ни в чём так легко не намечается, как в своём любимом анекдоте..

("Кадетский монастырь", Лесков Николай Семёнович, 1880)

Вопрос не риторический, отнюдь: Сколь же многое человек, не проявляющий должного усердия в запоминании анекдотов, должен терять в глазах окружающих?

"Un giorno della vita di un Colombo": Dicembre 2020

За окном парень в большего, чем размах крыльев собственных, размера свитере пытается расколотить яичную скорлупу.

"Будет ли хлеб сегодня? Скорее всего, белый опять, тьфу, никакого удовольствия. Готовят же лепёшки, угостили бы хоть разок, так нет - булка должна пролежать с неделю в хлебнице, до того, что её можно было бы использовать в качестве пензы - и что за слово такое "пенза", есть ведь "пензель", так надо было ещё и "пензой" назвать, причём и то и другое функционируют на базе трения - может, дело в звуке?"

Парень сбросил уже свитер и принёс молоток. Не найдя подходящего, достаточно прямого гвоздика, он схватился за коробок спичек, оказавшийся пустым.

"Никогда не видал ворон на этом окне, не то, чтобы слишком часто тут бывал, да и вообще - не слыхал, чтоб вороньё по балконам шарилось в этом городе - может, что не так с воздухом, например, слишком спёртый воздух выходит из форточек, и чем ближе к верхним этажам, тем отчётливее это ощущается - ведь вороны да вороны в основном по газонам скачут, даже сейчас, вон, виднеется одна.."

Яйцо, наконец, треснуло, скатившись из-под очередного удара молотка, пришедшегося по большому пальцу, упав на пол; от соприкосновения со скорлупой по плитке поползла трещина, скрывшаяся под правой стопой юноши. Содержимое яйца разлилось, мгновенно оказавшийся на месте происшествия сиамский кот приступил к вылизыванию желточно-белочной площади.

"Как можно есть яйца, из которых рождаются птицы - неважно, что этими птицами оказываются всего-навсего курицы и петухи - кстати, любопытно, неужели человек способен съесть будильник - "голод не дятел", как говорится, но какой процент вылупившихся цыплят становятся петухами, и как скоро дают о себе знать их музыкальные таланты?"

Сиамский кот, привлечённый смутно различимым за занавесью силуэтом, прыгает на подоконник и пристально вглядывается в замершее пернатое.

"Вот опять, теперь жди, пока не появится хозяин и не прогонит тварь, а то ведь и стекло - вдребезги, а кому это выгодно - хотя, помню, ходила легенда о том, как в одно, такое же, разбитое прыжком нетерпеливого кошачьего окно, влетела целая стая мстительно настроенных сородичей - всю гостиную, простите, обосрала, иначе не скажешь - в итоге хозяева квартиры оказались настолько недальновидными созданиями, что узрели в этом нашествии, видите ли, "птиц мира" - Божий Промысел, и устроили вместо гостиной голубятню.."

Рука с длинным пальцами хватает кота сбрасывает кошачье с подоконника, слегка приоткрывает занавесь, замечает голубя, на лице читается удовлетворение от того, что обладатель его вознамерился в ближайшее 2-3 минуты предпринять.

"Сейчас посыпется, форточку приоткроет, сетку приподнимет, большая часть, конечно, ветром отнесена будет на тротуар, но, по крайней мере, будет возможность прежде распробовать, чем потчуют нашего брата сегодня - конечно, батон или сладкая булка, залежавшаяся по причинам обыкновенной избалованности, но может изредка попасться и семечка, зерно льна, кусочек арахиса, изюминка - хоть бери и неси в семью, кабы цельный ломоть сбросили, так бы и поступил, но гуманистический потенциал, простите за выражение, принуждает благодетеля к крошению, дроблению, растиранию и всяческому измельчению угощения, будто от того и объём благотворительной деятельности возрастает.."

Из-за окна вновь проступает мужское лицо с не слишком активной растительностью, не считая пары, сейчас удовлетворённого придвинувшихся к едва не цепляющимся за них ресницам, бровей, достаточно плотных, чтобы казаться ранним декабрьским утром обработанными, если не косметическим, то (старым добрым) простым, художническим карандашом. Форточка щёлкает, шуршит противо-неизвестно-чего-предназначенная сетка, с десяток крошечных частиц, не тк давно важно и гордо называвшихся "мучным изделием", успешно достигают жестяного карниза. То ли от предвкушения, то ли от неожиданности, одинокий голубь в оперении цвета молочного шоколада, издав нелицеприятный, мало походящий на певческие произведения упомянутых петухов, звук, резко взлетает и скрывается из поля зрения кухонного окна где-то на Востоке.

"Нет, ребята, это уж слишком, не голодные годы, да и о каком уважении тут можно говорить - видит голубя, а кормит колибри!.."

.Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна..

("Бабье царство", Чехов Антон Павлович, 1894)

...

..и настал знаменательный день, взялся ты за клавиатуру, запустил музыкальный редактор, вслушался, дополнил, видоизменил, подправил, вслушался, подкорректировал, пододвинул, увеличил, вслушался, чуть сократил, трансформировал, вслушался, подождал, заварил зелёного чаю, сходил на пробежку, вернулся, вслушался - и будто не выпускал клавиатуры, бегая по лесу, будто не читал Маяковского на (не то чтобы прям холодном, но таки) прохладном ветру, непрерывно вслушиваясь; мелодия звучавшая с утра, продолжает звучать после обеда и не находит своего разрешения в сумерках. Казалось бы, какая невыносимая тоска!

В самом деле, удивительно, что находится терпение на многочасовое, репететивное прослушивание одной композиции собственного сочинения, минимальные вариации не в счёт, поскольку они, в данном случае, ничуть не отменяют навязчивости скрипичного мотива. Буквально в этот самый момент, занимаясь (бесцельным) впечатыванием далеко не блистающих ораторским искусством строк (если искусством блистают именно строки - не люди), в памяти, в районе левого полушария, на мнимом расстоянии от черепной коробки в сантиметров 7, не в воздухе, но в пределах расширяемой до такого объёма, скажем, "слушательной оболочки" (от "слушателя" прежде, а потом только и от "слуха") - продолжает звучать мелодия - сочетание из виолончели (marcato, pizzicato - слова, служащие индикацией используемой инструментовки, значение которых, не считая достаточно узнаваемого звучания, ещё только предстоит разведать), пианино и ударных. Не сказал бы, что этому можно позавидовать, но однозначно, куда менее среднестатистическое состояние - быт в сопровождении музыки собственного сочинения (например, стрижка ногтей на ногах, намыливание шеи, стирка, в очередной раз несостоявшееся стирание пыли).

В то же время, ощутимо давление (или называть это "влиянием") из того самого источника "вне черепной коробки" - некое разрастание, ускоренное вызревание, угрожающее и соблазнительное; возможно, сравнимое с определением такого состояния как наитие (конечно в связующих с инстинктом более, нежели некой внешней силой - в конце концов, при современной-то культуре может ли быть что внешнее инстинкта?). Подібно до очікування відповіді від Її Зеленозіркості (не "Зеленозоряності", якщо від Неї не буде заперечень чи вимог).

Не будет саботажем, впрочем, и признание того даже, что мелодия, названная (не даром) inbloom - является настоящей проекцией этого ожидания.

.To hearts which near each other move

from evening close to morning light

the night is good; because, my love,

They never say..

(Good-night, Percy Bysshe Shelley, 1820)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Human Faced Snail

.Ducunt volentem fata, nolentem trahunt

(Epistulae Morales ad Lucilium, Lucius Annaeus Seneca, ∼65 AD)

...

Бел подоконник, но не от снега. Выкрашен белою краской.

Кактусов сотня скрывают от солнца жильца.

Книга раскрыта, 3\4, шрифт карандашных пометок;

текст (ли) не текст и не шифр, не абстракция и не чертёж.

Чайные духи витают под бывшею лампой.

Слышно шуршание шин по мокрому снегу, шаги -

млекопитающих, птиц, инопланетных созданий.

Запах пустой табакерки и пота, морозных конфет.

Стукнул бы кто по стеклу, чтоб живущий проснулся;

гипсовым клювом, серебряной ложкой, ветвью оливы.

Бел подоконник, пунцовая пыль оседает на маске.

Верных зрачков на морозе лишившись, скучая,

облако в шляпе из листьев опалых,

порванных слабой рукою холстов,

тихо коснётся подсолнухов кистью в бальзаме.

Мумии, милые мумии, ждать ли весны?

Длинные пальцы скользят по брюкам домашним,

словно в песок углубляются в мякоти сливы вельвет.

Книга раскрыта, перо упорхнувшего ара, диво-закладка.

Бледный посланник створками скрытого лета,

ждущий приёмного часа на древней палитре,

чем может тебе сторуких поэм сочинитель помочь?

Чайные духи витают под лампою бывшей.

На потолке ягодиц отпечаток, поднялся отныне в скульптуры,

слепок был снят не с жильца, со смущённо забредшей судьбы.

Нет, эта комната скважин замочных не знала.

Сонная мысль по портьерам вползает, тихое пламя;

плющ ядовитый, ладонь не нащупала гроздей,

тихо скользит между шепчущих строк,

последней улиткой меж храмов античных, кристаллами соли.

...

Количество потраченного впустую времени либо разрастается либо непроизвольно память начинает подсказывать, нашёптывать, внедрять (задним числом - числом, находящимся позади текста, числом, вынужденно скрывающимся от всеобщего непонимания того, что оно могло бы оказаться у всех на виду) в восприятие всю предшествующую данному моменту неопытность.

Как иначе объяснить то, например, что в зеркале человек может не узнать собственной фигуры?

Именно фигуры, речь не о физиономии, которая сосуществует с миросозерцанием человека в течение, можно допустить, суток, если последний раз он видел собственное отражение, скажем, минувшим вечером (заснул с чётким понимание того, как он мог бы выглядеть спящим). Впрочем, экспериментально доказывать обратное - на это не достанет времени.

Как долго у человека, в условиях постоянной информационной перегруженности, сохраняется образ собственного лица? И близки ли сроки сохранности в памяти фигуры? Существует ли жажда видимости собственного тела для невооружённого глаза, являющегося частью этого тела?

Это нечто противоположное (научному) исследованию, не столько нарциссическое, сколько ремесленническое (заверение).

Лично испытано переживание будто оборачиваемой плёнкой идентификации с кинематографическим персонажем мимики. Роли необязательно импонировать буквально, но определённые эмоциональные переживания, специфический психологический настрой, с которым человек обращается к просмотру фильма, будто надевает на лицо живого зрителя слепок из гиперчувствительного материала. Слепок же, в зависимости от предрассудочности зрителя, может соотноситься и с чем-то лишённым биологической активности, ощущаться точно будучи снятым с мертвеца через несколько часов после безвременной кончины (вызывать отвращение или просто брезгливое чувство, обнаруживая себя на пути чьего-либо взгляда - будто ты мнимо бессилен противопоставить что-либо индивидуальное нанесённому кинокартиной гриму).

..просветлевший ум не знает как отделаться от ненужного света

("Апофеоз беспочвенности", Шестов Лев Исаакович, 1905)

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Dicembre 2020, Muscipula Humanus

- Вы к кому?

- К Борис Дорисовичу.

- К Дорису Борисовичу?

- Нет, к Борису, Б - Борис, Бербер, Баклан, Ботсвана.

- Да-да, понимаю, только, наверное, не Ботсвана, а Дотсвана.

- Возможно, но дакланом птицу не называли, это точно.

- ..да и о дерберах слышать не доводилось.

- Так что, я войду?

- Куда?

- В кабинет.

- А Вы где, по-Вашему, находитесь?

- В прихожей.

- А чем прихожая не кабинет? Тоже ведь помещение.

- Да, но назначение у неё другое ведь, прихожая - она что-то вроде преддверия..

- Да ладно, шучу я, входите, пожалуйста, только..

- Что?

- Вы с чем?

- С колбасой.

- С колбасой?

- Да, а что такого?

- Хорошо, что не с бутылкой, Борис Дорисыч "в завязке".

- Да я и сам не любитель.

- Завидую, похвально. А что за колбаса-то?

- Человеческая.

- Что Вы говорите!

- Да-да, самая настоящая.

- Человеческая колбаса?

- Она самая.

- А из чего, простите, из какой части она..ну это?

- Из той, о которой Вы подумали в первую очередь.

- Да что Вы!

- Никаких сомнений. Настоящая человеческая колбаса из самых обыкновенных междометий.

- О..из междометий..

- Да, из оригинальных, авторских междометий, продуктах многолетнего труда, без ложного стеснения сказать, интеллектуального!

- Интеллектуального..междометия..продукты..

- Они самая. И пришёл я именно с целью, чтобы утвердить и, значит, закрепить своё, так сказать, право в веках, дабы помнили предки, кем был их потомок!

- Вы хотели сказать "потомки чтоб помнили"..

- Я даю отчёт своих словес, и не только себе, позвольте, заметьте!

- "Позвольте заметить"..

- Не исправьте моих ошибок, я спросил!

- Ни о чём Вы меня не спрашивали..

- Значат, просил!

-..из знаете что?

- Слуша?

- Идите-ка Вы из прихожей подобру-поздорову.

- Просите?

- "Простите", от "прощения"! Подите вон, Квазиморда!

Дверь за мужчиной, хрупкого телосложения, в поношенном рыжем пальто и коричневой кепке, держащим, будто с дамой под ручку, изгиб колбасы, захлопнулась.

- Вам кого?

- Дориса Борисыча.

- Вы уверены?

- Д-да, а он отсутствует, мы договаривались..

- Этажом ниже.

- Почему этажом ниже?

- Переехал.

- Что значит "переехал"?

- С Дорисом Борисычем всё в порядке не волнуйтесь. "Переехал" имеет в виду "переместился".

- С места на место, так просто?

- А как это, по-Вашему, должно происходить?

- Предупреждать надо хотя бы.

- Вас, что ли?

- А почему бы и не меня?

- А Вы кто же, позвольте, такой, чтобы Дорис Борисович Вам лично сообщал о своих перемешениях?

- Не имеет значения, кто я такой, дело в..

- Раз для Вас значения не имеет, то и для меня, а тем более - для Дориса Борисовича, верно? Следующий!

За гладко выбритым мужчиной с мятым галстуком красного цвета, сжимающим в руках непрозрачную папку для бумаг с неизвестным содержимым, дверь закрылась.

- Борис Дорисович у себя?

- Дорис Борисович?

- Вы меня услышали верно.

- Д-да, что ж, у себя, а Вы..?

- Я.

- Правда?

- А я Вам даю повод для сомнения?

- Н-нет, но..

- Тогда позвольте, у меня не так много времени.

- Хорошо, конечно. Заполните, пож-жалуйста.

- У Вас рука дрожит..

- Это н-наследственное.

-..и лёгкое заикание.

- Это привычка.

- От привычки хороша прививка, знаете?

- Д-да, хе-хе, шутить изволите, благодарю.

- Дышите свободней. Где расписаться?

- Здесь и вот..ещё тут.

- Так?

- Всё б-благородно, проходите.

- Благодарю.

Другая дверь, лишь отдалённо походившая на первую, скрывает за своей дубовой грудью женщину, возраст которой приближается к 40 с каждым её шагом от порога прихожей, откуда ещё можно заглянуть на лестничный пролёт, до, собственно, порога прихожей, граничащего с кабинетом Бориса Дорисовича.

- Дорис Борисович..

- Минуту..ф-фу..да, Борис Дорисович занят, Дорис Борисович этажом ниже.

- О, простите.

Первая дверь не слишком вежливо бьёт по локотку покидающую дамочку, та хватается за ушибленное место, дверь толкает женщину в ягодицы, спеша занять своё должностное положение в проёме.

В прихожей пусто.

Георгий поправляет букет георгинов, встречавший просителей и дорогих гостей Бориса Дорисовича вместе с ним. Садится на стул, несколько минут держит идеальную осанку, затем расслабляется - стул опрокидывается под непропорциональным давлением тела, Георгий оказывается на полу. Глаза его широко открыты, взгляд невидящ. За дверью слышно цоканье женских каблучков, приближающих возраст дамы к 40.

...

.Мальчик прибежал посмотреть, поймалась ли в мышеловку мышь. Утро началось

("Зависть", Олеша Юрий Карлович, 1927)

И этим мальчиком не так-то просто оказаться. Как и некоторых усилий потребует само умение разглядеть мышь, всенепременно попавшуюся после здорового сна. Важно и помнить месторасположение (дислокацию) мышеловки. Кто-нибудь, в конце концов, мог за ночь и передвинуть устройство, если не вовсе убрать на одну из верхних полок (есть ведь и такие грызуны, кто имеет привычку поедать соль, специи и, в особенности, какао).

И этот мальчик, выбежавший посмотреть рано утром на мышь, таки попавшуюся в мышеловку - насколько гарантировано будущее его взаимоотношений с миром, где мышам предпочитают жаловать что-то вроде людоловки (не "человеко-", а именно "людо-", поскольку говоря о "мыши", человек не имеет в виду индивидуальность её, но разновидность вредителя - "гуманизация" пространства требует, чтобы мышам участвовали в конкурентных отношениях на равных условиях, исходя из аналогичных предубеждений). Degada Saf повторяют из далёкого (ли) 1984: Loda Loda - а мне слышится "людо-, "людо-", и остаётся радоваться, что есть такое слово "люди" и нет необходимости выискивать связи с не самым приятным в наборе своих согласных (лдмл, лдмл, лдмл - с прилёском, вбултыхом, пузырясь, смесь закипающей воды (на самом донышке, в целях поддерживающей "возрождение феодализма" экономии), бешеной псины и пускающего слюну младенца, что-то болотное есть в этом имени, a kind of deep throat - на поверхности водоёма, полосатым брюхом кверху, воспоминание из детства, когда с дворовыми ребятами выполаскивали в застойной, зацветшей, вонючей воде разный хлам, в том числе, если это не игра фантазии, собачьи кости, мня их человеческими) женским именем.

Мальчиком, выбегающим утром, высматривая мышеловку и (есть риск) изуродованную ею мышь, маленький мохнатый трупик - мальчиком этим притвориться не удастся. Конечно, можно исполнить его роль, но в этом случае твоим истинным обликом будет та самая мышь, на поиски которой, согласно сценарию, ты, мальчик, выбегаешь.

Режиссёр-постановщик будет считаться мальчиком в глазах зрителя; ещё одну доказательство слепоты последнего - чем искушённее, чем прозорливее, тем меньше шансов на то, что потребитель сохраняет понятие о себе как индивидуальности, уникальном явлении, действительном виновнике всех бед и торжеств, обладающим единственным правом - снятия ответственности.

Как всё это андроцентрично, впрочем.

Как меланхолично, насколько неестественно, мнится, выгибаются пальцы, набирая текст. Каждому пальцу требуется пояс для поддержания осанки, тот самый, что с половины 8 утра нескромной прилипалой цементирует мой позвоночник.

.Заиграет вечер на гобоях ржавых,

подхожу к окошку,

веря,

что увижу опять

севшую

на дом

тучу

("Я", Маяковский Владимир Владимирович, 1913)

Волошину

                на смену

        читабельности

    вслух.

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Juan Libellus el Burócrata

.Из патентованных наркотиков

газета

есть самый сильно действующий яд,

дающий наибольшие доходы

("Путями Каина: Государство", Волошин Маскимилиан Александрович, 1922)

...

У Ивана Ивановича на рабочем столе всегда стояла большая чашка. Керамическая, не пластиковая, так как Иван Иванович человеком был за модой следившим, стараясь быть если не за, то очень даже не против своевременной экологии.

Чаще всего чашка оставалась пустой. Месяцами, если была такая необходимость.

Отчасти это было связано, по словам одного длинноносого корреспондента "Жёлтых страничек", с тем, что Иван Иванович за рабочим столом появлялся не чаще, нежели знаменитая чашка наполнялась. Но может ли кто винить человека в том, что он просто не любит пребывать в сидячем положении?

Иван Иванович, конечно, садился, присаживался, не стеснялся и примоститься, пристроиться, хотя приземляться и падать он прекратил примерно в возрасте 28 с четвертиной лет. По словам того же корреспондента той же газетёнки, отказ от приземления был связан с тем, что, приземлившись, у Иван Иванович лишался пара двигаться, а страстное нежелание подвигаться был одним из наименее старательно скрываемых им свойств выдающегося характера.

Возможно, именно некоторая нескромность Ивана Ивановича не позволила передаться этому качеству его старшему сыну, Бивану Бивановичу, страстному путешественнику и коллекционеру железнодорожных путей, шпал, рельс, подшипников, всего прилагающегося. Не смотря на то, что в прошлом году Бивану Бивановичу исполнилось всего 22 года, его коллекция занимала несколько самолётных ангаров, располагавшихся в разных частях света (Карибский бассейн, Индонезия, Шетландские и Фоклендские острова).

Но вернёмся к заслуживающему уважения отцу заслуживающего уважения сына, а вернее, к чашке заслуживающего уважения декана богословского факультета, каковым Иван Иванович являлся вот уже 10 с половиной лет.

Чашка, выкрашенная в жёлтый цвет, краска на которой местами потрескалась и могла напомнить киноману о головных уборах из птичьих перьев, укрощении диких лошадей, Трубке Мира, фонтанчиках дорожной пыли, поднимающейся над местами соприкосновения потрясённых оказанной им честью пуль и поверхности Голубой планеты, отравленных стрелах и крови, мешающейся с виски в нагрудном кармане безрассудного, была преподнесена Ивану Ивановичу благодарными выпускниками в тот самый год, когда его демократическим путём установили во главе богословского факультета, в том же самом году взявшего под своё, пропитанное ладаном и елеем, крылышко физкультурную и историческую кафедры. С тех самых пор чашка не покидала пределов кабинета декана и мылась в специально предназначенной для этого серебряной уточке, вылитой благодарным сыном к 49-летию отца из одного из самых ценных экземпляров его коллекции, переплавленного и принявшей форму в руках подпольного киевского мастера, потомственного кузнеца, чернокнижника и национал-демократа, чьего имени (в том числе и одного из используемых им в качестве творческих псевдонимов имён) произнесения в приличном обществе избегают. Какова была цена заказа, о том история, оказавшаяся, как говорилось, под крылышком богословия, предпочитает умалчивать, однако ходит городская легенда, что одним из вариантов оплаты было пожизненное обречение одного из ближайших родственников заказчика на занимаемую им к моменту передачи заказа из рук в руки должность.

Биван Биванович, что любопытно, опровергать народную молву не спешил, если вообще позволял себе оставаться осведомлённым в делах несущественных.

...

Прообразы.

Отвратительные явления в жизни сочинительствующего, способные добиваться всё новых и новых рангов в медленном скольжении лестницей презрения. Лестницей, лежащей горизонтально, отчего для невооружённого глаза она становится час от часу лезвием пилы, надпиливающей ствол упавшего или срубленного в связи с крайней необходимостью дерева, занесённого в Красную книгу именно для того, чтобы "ищущий мог найти", а "стучащему отворили", либо горным хребтом на рисунках человека, не изуродованного воспитанием.

Эта лестница, на самом деле, окружает дрейфующего навстречу судьбе, сочинительствующего, отчего у оного создаётся устойчивое впечатление прозрения (через творческое раскрепощение) неких общих структур, закономерностей, черт, могущих считаться неотделимыми при описании (иначе) уникальных персонажей, совершающих в чём-то сходные действия при относительно разнящихся обстоятельствах.

Человек, пользующийся прообразами, рано или поздно начинает жить в мире рисунков, выведенных не рукой мастера, но ребёнка.

Есть ли спасение от прообразов? Без сомнения, явлений плодотворных, творческие поползновения обращающих благодарными, льстящих таланту таким образом, что ему никогда не грозит потеря или растрата собственных сил.

Прообразам воспоследует вознаграждение, поскольку они находят понимание среди верящих в Предназначение. Но последнее не имеет ничего общего ни с талантом, ни с трудом, ни с возможностью соблюдения гармонии в отношениях человека, человечества и адекватной общественности. Именно прообразы могут стать гарантом того, что цельность человеческой личности не будет потревожена, ежешажно вводимая в заблуждение окружающими её художествами не обезображенных конкуренцией и соревновательностью нежных и маленьких психик.

На столе у Ивана Ивановича кипой, почти достигавшей надбровных дуг сидящего в должностном кресле, были сложены газеты.

...

.Лопайте, Кавалеров..

("Зависть", Олеша Юрий Карлович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Did He said 'Sentiency'

.Я голос вопиющего в пустыне

кишащих множеств, в спазмах городов,

в водоворотах улиц и вокзалов -

в безлюднейшей из всех пустынь земли

("Путями Каина: Бунтовщик, Волошин Максимилиан Александрович, 1923)

...

"7 утра - это уже слишком поздно," - Геннадий открыл глаза с этой мыслью.

Пытаясь вспомнить, что за образный ряд мог подвести его к такому заключению, Геннадий спешно опустил обе ноги на пол одновременно. Ступни тут же скользнули каждая в свою сторону, отталкивая тапочки к противоположным стенам комнаты.

Гололедица.

Геннадий поджал ноги под себя и обернулся. Так и есть, окно оставалось приоткрытым. Минувший вечер завершался в том состоянии, что не способствует предусмотрительности в мелочах.

Подозрительно, впрочем, что ни руки, ни голова его не успели покрыться той же ледяной корочкой.

"7 утра - это уже слишком поздно. Но слишком поздно для чего?"

Геннадий успешно исполнил кувырок через голову в двуспальной кровати, попытался выглянуть в окно. Небо можно было бы назвать цветочно-голубым, не виднелось ни облачка, однако взгляду выглядывающего, лишь приподнявшись в кровати, доступны были одни крыши высотных зданий, горизонт же оставался загадкой.

Впрочем, крыш могло оказаться вполне достаточно для первых утренних впечатлений. Геннадию померещились люди, парочками сидящие на этих самых крышах. "Это хорошо, что технологии пошли дальше и нет нужды в общих выводящих трубах," - Геннадий прищурился, люди превратились в большие чёрные мешки - в такие часто собирают опалую листву порядочные дворники.

"7 утра - это уже слишком поздно, но, чёрт меня побери, если я понимаю, зачем нужно было тащить мешки с осенней листвой на крыши!" - Геннадий потёр ладонями ступни, пытаясь согреть, неприятное ощущение на подошвах не исчезало.

Белый голубь рассёк вид из окна по диагонали. Коготки царапнули о карниз, донеслось лёгкое, будто вопросительное воркование.

Геннадий вспомнил о загодя раскрошенной буханке гречаного хлеба, без сахара, дожидающемся в глиняной мисочке в 5 шагах от кровати, на верхней полке шкафчика, в окружении книг и одной из них прикрытой. "Жизнь насекомых". Сделать, впрочем, и 5 шагов не представлялось возможным по этому льду.

"7 часов - это уже слишком поздно, но я ведь могу обернуть ноги простынёй или просто одеть пододеяльник.." - Геннадий уже начал представлять, как он насыпает хлебную крошку и множество голубей и голубиц, самого различного окраса, присоединяются к белому, издавая утробные, благодарные, милые слуху звуки.

Но ведь для исполнения воображаемой картины потребуется совершить не только 5, но ещё около 8 шагов - для того, чтобы добраться до оконной рамы.

"7 часов - это уже слишком поздно, но если я по неосторожности выскользну из окна, то пододеяльник можно использовать в качестве парашюта.." - Геннадий стал было вытряхивать тёплое покрывало из белого пододеяльника, когда из коридора донёсся звук растворяемой двери.

Чья-то верхняя одежда бросилась на крючок, вешалка издала гостеприимный скрип. Обувь стукнула о пары ей подобных. Аккуратные шаги скрылись на кухне, где тут же звякнула дверца самораскрывающегося холодильника.

Геннадий ощутил некоторую тревогу. Ключи были в единственном экземпляре, он твёрдо был убеждён, что не мог вчера отдать их кому-либо. Он просто не попал бы в свою квартиру. "7 часов - это уже слишком поздно," - Геннадий словил себя на том, что видоизменил цитату не оставившего следа в памяти сновидения, вместо "утра" говоря о "часах".

Значит, кто-то пришёл вместе с Геннадием к нему домой, приглашённый переночевать. Это могла быть женщина, это мог быть мужчина, Геннадий интересовался и теми и другими, по крайней мере, до тех пор, пока те проявляли себя с положительной стороны.

На кухне задрожал шкафчик с мебелью. Это объяснялось движением проходящей под зданием линии метро.

Геннадий прислушался, но ничего исключительного разобрать не удавалось. Сосед следовал традиции неуклонно. За стеной телевизор разразился несколькими выразительными фразеологизмами, могучий женский контральто, призванный приободрить встречающих воскресное утро в непозволительно поздний для преуспевающего молодого человека час.

"Это уже слишком поздно," - повторил про себя Геннадий, затем едва слышимым шёпотом, - "Слишком поздно, слишком поздно". Голубь пересёк открывающийся вид на крыши с мешками осенней листвы в обратном направлении. "Как собачка на молнии," - заключил Геннадий, пытаясь дотянуться до соскользнувшего с ушной раковины, отброшенного неловким движением руки на пол слухового аппарата.

...

Несоответствие между цитатой и очевидным содержанием, без сомнения, служит "маркой" многим экспериментаторам в литературе (поэзии) и музыке на протяжении, можно сказать, веков. Каждый из прибегающих к такому решению (перечисление фамилий займёт лишнее время, поскольку потребует предварительного отыскания оных) имел собственные мотивы, в одном, впрочем, сходные - надежда на приоткрытие читателем того, что маскируется авторским неумением выражать мысль связно, не снимая себя ответственности.

Насколько далеко ещё можно отступиться от поэтического "отображения действительности", это пока нерешаемая задача. Если прежде мучительными представлялись пара-тройка словес, использованных неудовлетворительным, отступающим от цельной картины стихотворения, образом, то теперь начатое четырьмя днями назад сочинение находит себя в столь непритязательном виде в воображение и при-совокупляющемся строгом почасовом расписании автора, что часть последнего, способная ещё испытывать "человеческие чувства" (сострадание, сочувствие, жалость) - вдруг приобретает характеристики полноценной личности, начинает существовать собственной, выходящей из-под контроля и не подлежащей сознательной оценке жизнью. Эта же часть, вероятно, и готова прозреть образ Эго, чьим Альтер- оно имеет сомнительное удовольствие выступать, ни где-нибудь, а в мультипликационном персонаже.

"Философское образование" способствует лишь декоративному усложнению языка, судя по всему. Приходится разучиваться, но когда приходишь на встречи "разучившихся", становится отчего-то противно. По крайней мере, такой (популярной) манеры общения ты себе бы не пожелал. В то же время, сохраняется чувство удовлетворения от того, что ты перерос, наконец, толкование популярности как показателя сугубо негативного (отрицательного, свидетельствующего о деградации, регрессе, опошлении). Очевидно, что не сама популяризация привносит искажение, а те, кто достигают популярности с каким-либо продуктом - имеют дефект (как и миллиарды им подобных).

...

.The sentiency is the riddle of riddles

(Japanese Miscellany: In a Japanese Hospital, Hearn Lafcadio Patrick, 1901)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Peak of Bellyfull

.Thus profanely does popular art deride the holy legend of the nine years' meditation

(A japanes miscellany: Otokichi's Daruma, Hearn Patrick Lafcadio, 1901)

Над деревней небо затянуло. Пеленою скрывались два высочайших пика, так что убедиться вполне, остаётся ли Дарума на Вершине Брюса (Сытого брюха) или воспользовался погодными условиями, улизнул в деревню, находящуюся по ту сторону гор - не представлялось возможным. Оставался, конечно, вариант с отправкой вестового к соседям, однако одного уже послали с сообщением управляющему земель - вот уже третий день, как не возвращается; молодых людей в деревне осталось не так много.

Дарума решил подняться и заняться медитацией ещё позавчерашним вечером, после добротной пьянки, устроенной на постоялом дворе; чествовали женитьбу его младшего брата. Сама церемония прошла неделями ранее на Крайнем Востоке, весть же о торжестве добралась только позавчера. Дарума как раз готовился к вечернему омовению, совершенно обнажённый выскочил на зов старой служанки, смущённо хихикая и стараясь не смотреть на господина, протянувшей ему свёрнутый трубочкой лист влажноватой (с самого утра в большей части провинции шёл непрерывный дождь) бумаги с сообщением от брата и несколькими поэтическими строками, авторами которых выступила и сама новобрачная.

Если бы старая служанка не поспешила удалиться, уводя за собой изумлённую и с бесстыдством рассматривавшую обнажённое тело Дарумы племянницу; кабы девушка была внимательнее к выражению лица господина её тётушки, чем к степени напряжённости и расслабленности мышц его тела, они бы, вероятно, решили, что Даруме сообщили не самую приятную новость, столь растерянное выражение приняло его лицо. Впрочем, растерянность с лёгкостью трансформировалась в лёгкую печаль, а спустя каких-то 3 минуты Дарума уже приплясывал в обнимку с выбежавшей на его смех племянницей служанки. Только под укоризненным взглядом старой женщины он вспомнил о том, чтоб до сих пор не удосужился прикрыть свою наготу.

В тот же вечер, собрав за одним столом односельчан, Дарума, нетвёрдо уже стоя на ногах, находя некоторую опору в посохе, передававшемся его семьёй из поколения, принял на себя обет восхождения на Пик Сытого Брюха и медитации там в продолжение нескольких суток, естественно, без пищи, а для питья имея лишь одну единственную флягу, наполняемую непосредственно из облаков.

Старая служанка, стоя во дворе, напрасно пыталась рассмотреть хотя бы смутные очертания фигуры господина на вершине. Да ещё и племянница куда-то запропастилась.

Девушка, звали её Киоко, была любительницей самовольных ранних прогулок, из которых обязательно приносила какой-нибудь, не всегда съедобный сувенир. Тётя и хотела бы отучить её самовольно отлучаться в такие беспокойные времена, когда дороги и пещеры сплошь наводнялись беглыми каторжниками и дезертирами, однако понимала, что проводить время в обществе старой необразованной женщины - не самая завидная доля для юной прелестницы. Оставалось надеяться, что девушка научится со временем предупреждать о том, в котором часу, на как долго и в каком направлении отлучается.

Ласковая кошечка, серебристо-белая, стала тереться о ноги старой служанки, затем, заметив маленькую птичку, вприпрыжку пересекавшую выложенную камнями дорожку, следуя которой можно обойти каждую из обустроенных в господском дворе клумб с великим разнообразием хризантем и роз, стала двигаться украдкой пернатому созданию наперерез.

...

Прогулка, лицом уткнувшись в ветер, спасительна для человека, принуждённого заниматься делами, не стимулирующими значительной заинтересованности. Заученность маршрута едва ли пагубно влияет на психическую предрасположенность к раскованности воздушных стихий, не смотря и на водно-земляную символику рождения. Растягиваемый на ветру, подобно парусу, эпидермис, в отличие от тех же корабельных крыл, внушает упорство в движении своём против его направления, в состоянии прерываемой холмистой местностью и пост-советской архитектурой долгожданных объятий.

Человек не вполне может дать себе отчёт в том, куда упомянутая заинтересованность девается - в один момент, стоит только возникнуть слабейшему из сомнений (в том, что дело спорится, результат для исполнителя удовлетворителен, реакция ожидается положительная, нет ничего, что можно было бы усовершенствовать, пользуясь при этом доступным пользователю-неплательщику контентом - речь, собственно, о сайте); 7 минутами ранее загружаешь очередную порцию художественных работ для портфолио (в перспективе - стихотворений), 7 минут спустя уже сидишь, скрючившись, на коленях (в комнате и правда настолько холодно?), уткнувшись лицом в клетчатое покрывало, без единой твёрдой мысли (разве что более-менее плотные и с уплотнениями); с одной стороны, выбритая голова мёрзнет, с другой - а мотивация-то упорхнула!

Почему деньги не мотивируют?

Для социального статуса автора этих слов этот вопрос может стать "на повестке века".

Потому не мотивируют, что уходят они в результате на вещи, кои с трудом можно было бы счесть необходимыми (назовём их съестными). Потому растрачиваются, что их количества недостаточно при текущей демократически-экономической политике, а постепенное накапливание средств для достижения устанавливаемых (ниже и ниже? выше и выше?) планок не срабатывает в условиях, когда нередко проявление заботы о близких не менее и даже более важно, чем самое миниатюрное вложение в собственное будущее (лишь отчасти гуссерлианское).

Не то чтобы речь о шла об исключительно "заботливом человеке".

Возможно, если бы "нелитературные чресла" начались бы по-волевому рваться лет 10-15 назад на пути достижения целей воображаемо малых и невообразимо великих, деньги к сегодняшнему дню мотивировали бы в достаточной степени, чтобы, не видя их в глаза, можно было сохранять уверенность в том, что ближайшие два-три месяца не возникнет нужды для беспокойства (финансы, дескать, могут закончиться прежде, чем удастся преподнести все запланированные сувениры и достичь таким образом следующей, иерархически превосходящей области, назовём её "плато", финансовой независимости).

Очевидно, впрочем, таким языком установки себе делать - рисковать быть подвергнутым грубейшей насмешке со стороны если не Вселенной, то Человечества, если не Человечества, то Цивилизации, если не Цивилизации, то сколькажды пересечённого за 31 год парадного, лестничными пролётами которого, допустим, если представить историю хождения по ним горизонтальной непрерывной, можно было бы окончательно рассечь (каким был бы феминитив глагола "расчленять"?) нашу расползающуюся Республику, или хотя бы Крым отправить в недолгое плавание по Pontos Euxenos.

.Здесь, кстати, замечу, что кличка Шерамур была не что иное, как испорченное на французский лад Черномор..

("Шерамур", "Лесков Николай Семёнович, 1879)

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Dicembre 2020, Metaphysical Upper Lip

..пора открыть свободный путь страстям даже в область метафизики

("Апофеоз беспочвенности", Шестов Лев Исаакович, 1905)

...

- Крупный мужик и очень похож на одного советского актёра.

- Простите, не видел ни одного советского фильма..

- Леонов, если не ошибаюсь, такое же благодушное выражение лица, скрывающее однако могучую волю.

- Как я уже сказал..

- Он и не приближался, не могу вспомнить, чтобы он пытался ударить или толкнуть кого-то из нас, просто защищался.

- Вы сказали "нас"?

- Да, верно. Разве я не говорил об этом ранее?

- Нет, я..

- Профессор, Вы сегодня очень невнимательны. Бессонница, так?

- Уверяю Вас, что..

- Вам надо составить и выработать распорядок дня, режим, знаете? Конечно, жизнь по расписанию - тоска непередаваемая, но это только на первых порах.

Из-за окна неожиданно громко звучит автомобильный гудок. Профессор и клиент одновременно оборачиваются в сторону звука и около минуты проводят, рассматривая оголённые ветви ноябрьских клёнов и спеленатое небо.

- Так о чём это я? О расписании, затем - нет, давайте вернёмся к моему сновидению..

- Да, это было бы мудрым решением.

- Куда мудрее с Вашей стороны было бы указать на мудрость этого решения 10 минутами ранее, однако продолжим. Леонов, Вы не против, если я буду так называть его?

- К сожалению, я не имею ни малейшего понятия, кто это, потому..

- Но у Вас же ноутбук имеет выход в интернет, Вы можете прямо сейчас, пока я рассказываю..

- Это противоречит профессиональной этике, исключено.

Профессор демонстративно опускает крышку стоящего перед ним ноутбука, отодвигает его на край стола. Мужчина следит за поведением профессора, не поворачивая головы, лежащей на приподнятой спинке кушетки.

- Вы сегодня положительно зловредно настроены, профессор.

- Прошу прощения?

- Говорю, у нас с Вами сомнительно эффективно пройдёт сегодняшняя встреча.

- Почему Вы так считаете?

Мужчина молча смотрит в глаза профессору. Последний отводит взгляд: обнажённые ветви деревьев, неплохо бы выстроить с ними ассоциативный ряд, чтобы вернуться в состояние душевного равновесия.

- В этом есть что-то специфическое - называть участников сновидения фамилиями актёров, Вы не находите, профессор?

- Нет, Герр Эймер, это широко распространённый метод в работе с бессознательным материалом.

- Как Вы меня назвали?

- Когда?

- Только что.

- Я никак Вас не называл.

- Нет, Вы произнесли мою фамилию неправильно.

- Я не произносил Вашей фамилии!

- Я не мог ослышаться, Вы сказали "ведро".

- С какой стати мне говорить "ведро"?

- Профессор, Вы отвлекаетесь. И не стыдно? За что я Вам деньги плачу?

Профессор на мгновение смущается, раскрывает было рот для объяснений, затем вдруг вспоминает о чём-то, за доли секунды брови едва не срастаются к переносице, суровый взгляд устремляется на клиента.

- Герр Эйнер, к слову о деньгах!

Мужчина вдруг начинает проявлять крайнюю подвижность, елозя руками и ногами по обитой плащёвкой кушетке, будто пытаясь заглушить укоризненное эхо, отброшенное резким замечанием профессора. Голос клиента становится почти крикливым.

- Так вот, профессор, девушка, которая была соучастницей нападения или того, что мне во сне казалось сопротивлением власти, то ли выплеснула в лицо, то ли разбила на голове у Леонова банку с мёдом!

Профессор, слегка ошарашенный сообщением, забывает о деньгах и опускается в скрипнувшее кресло.

- Так это была девушка?

- Девушка, да, но внешность её мне кажется сейчас незнакомой, или вернее, совершенно ускользает её лицо, как и одежда - последняя напоминает то ли спортивную форму, то ли боевое облачение женщин-героинь приключенческих, фантастических фильмов.

- Вы говорите, у неё в руках была банка с мёдом?

- Я предполагаю, профессор, что это была банка, но могла быть и кружка. В то же время, кажется, будто вся её рука была погружена в один большой медовый комок, который затем оказался на лице Леонова.

- Перестаньте называть его так.

- Почему?

- Это сбивает с толку.

- Чем?

- Я начинаю думать о львах.

- О львах?

Мужчина на кушетке задумчиво чешет макушку. Профессор незаметно приподнимает крышку ноутбука, одновременно отклоняясь в кресле влево, пытаясь заглянуть в щель между клавиатурой и экраном.

- Да, точно "лев". Это, вероятно, важно в "алхимии сна". Вы занимаетесь "алхимией сна", профессор?

- Нет, Герр Эйгер, я занят в основном строгими научными изысканиями.

Клиент печально вздыхает. Профессор, удалось ему подсмотреть интересующее или нет, аккуратно придерживая средним пальцем, опускает крышку ноутбука. Смотрит на умолкнувшего клиента, на маленький круглый циферблат над входной дверью, едва различая положение меток и стрелок, снова на клиента, а затем в окно. Поднимается, подходит. Ноябрьские клёны, торчащие на фоне нескольких аккуратных ёлочек, напоминают ему о нищенках, собирающихся у дверей собора в праздничные дни.

...

Чего только от страстей ожидать не приходится.

И вдруг, окажись они в среде метафизиков - самое время снять с себя ответственность.

Вы, значит, не так меня поняли, истолковали, понимаете ли, так, чтобы всё в жизни (а значит и в сфере метафизической) совершалось по обыкновению, привычно - чтобы не менять и не меняться, а только объяснять да впутывать; слушателя, зрителя, читателя впутывать в собственные запороговые перипетии (это те, которые, как прилагательное прилагающееся говорит, "за порогом" - то бишь шаг сделаешь, покинешь помещение, а перипетии тут как тут, блестят на солнышке, без запаха, а пощупаешь, так и перевозбудишься невзначай; бывает, конечно, наоборот, порог переступаешь в обратном направлении - можешь и наступить, не суть важно, перипетии не суеверные), неоправдавшиеся надежды, недостижимые идеалы, сомнения, опасения и общую органическую и социального характера озабоченность. Для примера можно взять того же Сигизмунда Доминиковича, (ярчайший?) метафизик со страстями, а без страстей - так и нет никакого Кржижановского, один, простите, жёлтый уголь.

Верхняя губа с внутренней стороны лопнула.

Ей, губе, всё одно - читаю стихотворения на морозе, припорошенный, вращаю ли нунчаками, отмахиваясь от подступившего было бытового рассудка; губа, будь она звуком, звучала бы очень тоненько, не взирая на физиологические, наследственные полноту и чувственность, и тоскливо, скрипично, однако на ум приходит колокольчик, подвешенный на удочку, реагирующий на подёргивания страдающего ипохондрией улова - а ещё ближе, колокольчик на кончике иглы, в ушко которой пытается пробраться Скарбо.

Губа и звучит более, нежели даёт о себе знать болевыми ощущениями. Напрашивается на стихотворение, видать.

...

.Пусть стёкла теряют часть своей прозрачности, зато те, кто живут за их створами, делаются чуть-чуть прозрачны..

("Москва в первый год войны: Окна", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, ~1946-48)

Это и о зиме.

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Insufficient reason of everything

Щёлкнула зажигалка.

Сначала - в первом ряду, затем - предпоследний, 16, затем ближе к середине, по краям, вновь вернулась в первый ряд. И с такой равномерностью, будто это была одна и та же зажигалка с товарищеской поспешностью передаваемая из руки одного разочарованного зрителя в руки другого, ещё сохраняющего надежду.

Картина называлась.

Да, название её поминалось около трёх раз на афишах, вывесках, несколькими представительными людьми в дорогих костюмах, всем обслуживающим персоналом, мельтешившими в преддверии корреспондентами, представителями самых международных из периодических изданий, оттеснявших кадры местных газетёнок. Последним не доставало финансирования на профессиональную технику и они прибегали к архаическим зарисовкам.

Картина называлась, но никто из находящихся в зале, ожидающих премьеры, вот уже третий час наполняя становящимся всё более искусственным безмолвием просторное помещение, погружённое в непроницаемую тьму - никто не имел власти восстановить название в памяти, не говоря уже о том, чтобы попытаться прийти с соседями и спутниками к какому-либо консенсусу. Люди попросту утешали себя мыслью о том, что им хорошо известно возможное содержание фильма.

Экран стал будто чуточку ярче.

Это вполне могло быть объяснено и обманом зрения. Экран, в конце концов, подпитывался электричеством, а всё, с чем электричество вступает в соприкосновение - приобретает свечение, выделяющее его среди мира природного, что заметно и при свете дня; например, стоит взглянуть на фонарный столб с сохранившейся пока ещё лампочкой, загорающийся между 17 и 18 часами ноябрьского вечера, странным образом совпадая с начинающими мёрзнуть кистями, беззаботно листавшими дотоле 32-летний сборник стихотворений - и для сравнения окинуть взглядом какое-нибудь из вышедших из моды или обладающих чисто символическим значением фигурных изваяний. Разве фонарный столб не составляет в себе понятия для горожанина более однозначного, нежели, к примеру, какая-нибудь декоративная глыба, пусть и являющаяся осколком метеорита или крепости, имевшее принципиальное значение в истории этого самого города? Впрочем, с метеоритами надо быть осторожнее.

На билеты были потрачены довольно крупные суммы, однако в скопидомстве уличить можно было разве что сотую часть присутствующих. Люди зажиточные, имущие, не знавшие ветра, гуляющего в карманах безвестных писателей, они оставались на своих местах не из упорства, не из-за того, что рекламной кампании удалось заинтриговать их настолько, что ожидания превалировали над здравым смыслом, и конечно, вовсе не потому, что деньги за билеты не могли быть возвращены, о чём предварительно было сообщено организаторами премьеры и вопрос чего поднимался на предшествующей встрече с журналистами режиссёра. Всем этим людям было, безусловно, чем заняться в своей жизни, кроме как по нескольку часов затрачивать на ожидание того, что экран наконец загорится и "двигающиеся картинки" бросятся сменять одна другую с головокружительной скоростью, вызывая самые противоречивые чувства в каждом из присутствующих.

Однако люди не расходились.

Вынужденное молчание постепенно обращалось их своеобразным облачением, униформой, по которой можно было определять посетителей премьер и вне кинозалов. Политическая кампания, направленная против курения, ничего не могла поделать с тем, что происходило за порогами кинотеатров, съёмка и освидетельствование коих охранялось одним из тех законов, которые попросту невозможно было изменить или слегка подкорректировать. Правительство пыталось увеличить налог на имущество, но ни один из посетителей премьер не обращался к государству за кредитованием - получив отказ, он дал бы надежду власти на то, что премьера хотя бы для 1\1000000 неконтролируемого социального образования не состоится.

И всё же залы были полны. Премьеры встречали аншлаг.

Аншлаг, носивший в былые годы вместо штанин и рукавов самые обыкновенные жестяные водостоки, стал одеваться приличнее, душиться дорогими зарубежными ароматами, причёсываться на изысканный манер звёзд кинематографа, поселился, в конце концов, в одном из Королевских номеров в Главном городском отеле, название которого вряд ли может что-либо сказать нам, пишущим и сочиняющим, нередко в обратном порядке. Аншлаг раздавал автографы с не меньшим усердием, нежели герои экранов не состоявшихся премьер, находя с теми общий язык, с течением времени к каковому они вместе и стали прибегать, когда давление со стороны властей оказывалось настолько невыносимым, что автографы обращались в срочные телеграммы. И ведь что может быть надёжнее уничтожения таковых свидетельств, чем превращение их в собственность "поклонников таланта", быт?

...

..alles erst im Blute des Menschen geschehen muß, ehe es außen zur Wirklichkeit gerinnen kann

(Der Engel vom westlichen Fenster, Gustav Meyrink, 1927)

Взаимоотношения с собственным организмом предполагают толику абсурда.

Закрываешь глаза в конце выходного дня, когда ничто не могло отвлечь тебя от безделья, кроме тех занятий, которыми люди обычно от безделья отвлекаются, рискуя воспитать в себе если не одну, то другую зависимость. Впрочем, может ли считаться рискованным то, что неминуемо, принимает ли оно благие либо пагубные формы?

Но возвращаясь к закрытым глазам; даёшь себе ровно 15 минут и 15 секунд на то, чтобы "перезагрузиться" (насколько эта практика действенна, судить пока рано), складываешь пальцы в одну из подсмотренных среди "просветляющих" публикаций фигур, отпускаешь мысль, позволяешь ей быть не конкретной, быть не "ею", не являться вниманию, органам чувств, умозрению, ожиданию, в форме мысли грамотной, достойной того, чтобы её запечатлели на чистом бумажном листе в форме ли поэтической, прозаической, под видом ли сомнительного сходства портрета, "натюрморта" с неизвестными науке плодами, невиданного пейзажа или просто хаотически разбегающихся, вращающихся, пульсирующих структур, напоминающих о микроскопической съёмке частей (любого, склонно предоставить себя для научных исследований) организма (например, самый обыкновенный человеческий язык при увеличении 140:1); удерживаешь себя (с трудом) от привычки всматриваться в то, что предстаёт недостаточно различимым (привычка, возможно, вызванная спецификой органов зрения - хотя найдётся теоретик, объяснивший бы ухудшение зрение именно тем, что зачастую приходится напрягать мышцы глаз вхолостую, пытаясь представить виденное с закрытыми веками отчётливее, и я всё ещё твёрдо убеждён, опуская веки, что это во власти сновидящего), и просто минуешь сцену за сценой, кадр за кадром (не смотря на использованные термины, ничего общего с просмотром кинокартины или театрального действа не находишь, тем более, если буквально какими-то 15 минутами ранее окончил не совсем приятное знакомство с чем-то коллажеобразным, например, работой Питера Гринуэя), лицо за лицом, встречу за встречей, жест за жестом, невысказанное за умалчиваемым, абсурд за абсурдом, ни один из которых, однако, окажись отражением действительной ситуации прошлого-будущего-настоящего, не был бы расценен как "выходящий за рамки обыденного".

Таким образом, "перезагрузка" будто бы и произошла (давно пора перестать бояться рассматривать собственный организм в качестве компьютера - учитывая тот уровень взаимоотношений, на котором с организмом находишься, ты, самовольно исключающий себя из анатомического, биологического, эволюционного существования, произнося своё первое слово, оказавшееся, не по чистой ли случайности, не проклятием; так даже делаешь организму одолжение, не вмешиваясь в те процессы, для налаживания которых не достаёт не то, что компетенции, но..самоуважения, что ли?), но о чём, чёрт возьми, можно говорить с человеком, для которого отказ от предлагаемого родственниками угощения может составить достаточное основание (эдакий разухабистый ex nihilo nihil fit) для последовательного разрушения всего оставшегося вечера!

.Weil der Abergläubische von der Motivierung der eigenen zufälligen Handlungen nichts weiss, und weil die Tatsache dieser Motivierung nach einem Platz in seiner Anerkennung drängt, ist er genötigt, sie durch Verschiebung in der Aussenwelt unterzubringen

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

Разве можно было обойтись без Фрейда, будто бы с готовностью "развенчивающего" настрой Майринка?