"Agenda di un Impostore": Ottobre 2020, Red rabbit on a Fisherman's stool

..и всюду сумасшедший бред.

Листами сонными колышим,

он льётся в окна, липнет к крышам,

вздымает дыбом волоса...

("Белая ночь", Заболоцкий Николай Алексеевич, 1926)

...

Было так, что Пуи, заинтересовавшийся единоборствами, отправился по "пути гармоничного духа", надеясь не столько достичь конца, невозможность чего ему доставало духа признать, сколько испытать свои терпение и стойкость.

Рано утром, в первой половине срединного месяца осени, проведя ночь за здоровым сном, Пуи, умывшись и не тратя времени на завтрак, захватив с собой мешочек с сухофруктами, вышел за порог своего дома.

И кстати, о снах.

Минувшей ночью Пуи довелось не только сражаться бок о бок со своими соседями против подступающих к дверным проёмам и оконным рамам, с выгодным предложением наперевес, чужеземцев, желающих вместо их чудесного дома возвести многоэтажный отель со стоянкой, бензоколонкой, бассейном, спортивной площадкой и чем-то, на что у Пуи не доставало познаний в английском; в течение одного из этапов здорового сна Пуи удалось ещё и сыграть партию в шахматы со знаменитым Бобби Фишером, о историческом значении чьём сновидящий узнал из содержания сновиденного. Правда, партии уроженцу Чикаго довести до победного конца не удалось, по причине, сколько бы незначительной он ни показалась доблестному Пуи, одного крохотного, а потому неуловимого ночного москита.

Так вот, проведя ночь в трудах и битвах, физических и интеллектуальных, Пуи, ещё до того, как солнце поднялось над непривычно печальной Горой Вишнёвой Косточки, которая, по правде говоря, была самым обыкновенным и только с учётом прилегающих территорий выдающимся холмом, решительно ступил на дорогу, вплотную подкатившуюся к самому крыльцу, двумя ногами одновременно, подняв тем достигшее пупка, а из-за нескольких неаккуратных жестов - и ноздрей, облако сладковатой розовой пыли.

Чихая и испытывая при этом несравненное удовольствие, Пуи шёл по дороге, наблюдая за неуклонно укорачивающимся тенями. 

Первым на что Пуи обратил внимание, следуя дороге, стал кактус.

Не то, чтобы кактусов Пуи никогда ранее не видел, хотя в здешних местах они, скажем так, были редкими гостями и на подоконниках - обладателем одного из подоконничных был сосед Пуи, дверь к двери, Хуан-ди, живший на первом этаже, в комнате №7; и не то, чтобы этот кактус хоть в незначительно степени отличался от тех, что Пуи изучал в школе во время уроков "Правдивой Американской Истории" - хотя встреченный экземпляр, без сомнения, был втрое выше и куда объёмнее произраставших на страницах учебников; прежде всего внимание Пуи было привлечено головным убором, шляпой с широкими плотными полями, для наименования которой у Пуи в очередной раз не достало познаний английского.

Недолго думая, Пуи содрал шляпу с кактусовых колючек и нахлобучил её на свою голову, поверх серого платка с аккуратным узелком на затылке. День обещал быть жарким.

Спустя примерно 20 минут, и точнее Пуи определить бы не смог, так как он обладал, или страдал, как выразились бы люди прогрессивные, своего рода аристократическим предубеждением против ношения при себе часового механизма, - иначе говоря, Пуи смертельно не любил спешить и никто доселе не осмеливался уличить его в опоздании.

Значит, 20 минут спустя Пуи, разглядывающий облака, принимающие этим утром на редкость живописные формы, ко своему немалому изумлению, как раз дожидаясь столкновения похлопывающей своё брюхо обезьяны с пожёвывающим тростник изголодавшимся тигром, споткнулся о рыбацкий стульчак, едва не свалившись на развёрнутую газету, с покоящимися на ней крючками, поплавками и грузилами.

Поскольку ни озера, ни реки, ни болотца поблизости не было, а хозяин, вероятно, мастерил себе удочку в располагавшейся неподалёку берёзовой рощице - откуда доносились не скрывающие своего присутствия шаги и напевающий мотив детской песенки мастистый мужской бас, Пуи решил аккуратно отодвинуть вещи с середины дороги, только тогда обратив внимание на то, что дороги-то под ногами, как говорится, и след простыл.

Оглядевшись по сторонам, не усмотрев ничего, что могло бы указать на местонахождение оставленного им тракта, Пуи уселся на стульчик, намереваясь дождаться рыбака.

Ждать пришлось долго. Пуи успел пересчитать и рассмотреть со всех сторон, взвесить, ощупать, попробовать на остроту и понюхать каждый крючок, поплавок или грузило, коих оказалось равное число - по 11 штук. Впрочем, рыбалкой Пуи не увлекался и считал это дело чем-то подобным извращённой форме браконьерства, если за него брался не бизнесмен, а простолюдин, получающий от самого процесса удовольствие.

Пересчитав снасти, Пуи обратил внимание на то, что пение прекратилось, затихли шаги и вокруг него воцарилась облагораживающая тишина.

Желая поправить вдруг сдавившую виски шляпу, Пуи поднял правую руку, и наткнулся на пустоту - широкие и плотные поля растаяли, подобно крыльям мотылька в горном ручье; приближаясь же ко лбу кончиками пальцев, Пуи о что-то порезался, тут же ощутив, как тёплая струйка побежала по ладони, запястью, собираясь в сгибе локтя; что-то лопнуло за спиной, заставив Пуи зажмурить глаза, невольно вспомнив о минувшем празднестве.

- Пуи, Вы в порядке? - на плечо легла крепкая ладонь Мастера Бобо. Ноздрей Пуи коснулся лёгкий, чуть терпковатый запах лежалой листвы.

Он раскрыл глаза и увидел перед собой улыбающиеся физиономии соседей, а среди них - пристально следившего за ним мужчины с массивной гладко выбритой головой и таким же гладеньким, намекающим на завидную долю самодостаточности, свойственную размышлениям обладателя, лбом. В поднятой над головой правой руке Пуи держал бокал, из которого молодое красное вино сбегало в рукав голубой рубашки.

...

Как же сложно иногда становится освободиться не столько даже от негативного впечатления (ведь любое впечатление в принципе призвано приносить опыт, а значит - пользу, то бишь - удовольствие), сколько от негативистской интерпретации каких-либо мелочей, число коих, без сомнения, неисчислимо в жизни любого человека, ступающего рано или поздно за порог своего дома, "выходящего из комнаты, совершающего ошибку", цитируя то, что мнится невыносимо пошлым.

Отрицательный ключ, к которому прибегает ключница, любопытным, отливающим ядовитой зеленью глазом заглядывающую в замочную скважину твоего мировосприятия - с какой удивительной лёгкостью он входит в отверстие и проворачивается, отворяя один замок за другим, пока не натолкнётся на самую обыкновенную защёлку. Большое благо иметь на двери в спальню, детскую, иногда и на кухню, столь архаичное приспособление, оказывается! Достаточно обыкновенного крючка с обратной стороны - ключница не посмеет приложить усилие большее, нежели требуется для поворота ключа. Судьба взломщиц незавидна.

Обыкновенный рыжий кролик (если вообразить, что рыжие кролики стали для автора этих слов "обыкновенными"), сидящий у металлической калитки. Это достаточный повод для того, чтобы ключница углядела в нутре испытавшего жалость, жалкого и жалостливого, сигнал, знак, мотив к действию. Не найти утешения после ни в раннем Заболоцком, ни в Федериго Тоцци, о каких бы "зверях" тот или другой не брались повествовать - ни в прелестнейших из погодных условий, дожде.

.E se guardo i cavalli che tirano i barrocci, riparo in vano la sferzate

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Sound of a broken glass

Однажды, когда Ли Гао как раз кормил аквариумных рыбок, ему послышался звон разбитого стекла. Это был поздний осенний вечер, у дома был единственный фонарь и Ли Гао тотчас забеспокоился не разбили ли какие-нибудь проезжие музыканты этот единственный источник света, в котором можно было рассмотреть у парадного ночного посетителя.

Ли Гао беспокоился не за себя, но за соседей своих, в частности, Ляо Чжая, никогда не отличавшегося остротой зрения, что могло только усугубится с возрастом и по мере изменения климатических условий. Зимы стали теплее, лето - жарче, весна и осень практически растворялись, сводясь к Апрелю да Октябрю. Мастер Бобо на протяжении большей части года пребывал в пасмурном настроении, поскольку вдохновляли его осень, Гуан Люй, вдохновлявшийся весною, переносил изменения с большей благодарностью, однако и он находил себя всё более в грёзах, нежели в действительных поэтических упражнениях.

Ли Гао аккуратно ссыпал остатки корма с ладони в упаковку, приблизился к окну, приоткрыв жалюзи пальцами - движение, с ранних лет ему внушённое бесчисленными шедеврами буржуазного кинематографа; у Ли Гао одного на окне были закреплены жалюзи, что по умолчанию считалось признаком особой симпатии, оказываемой ему со стороны Её Семилунности, чего Ли Гао, будучи воспитан в традициях доконфуцианства, попросту не мог себе позволить отрицать.

В щель между раздвинутыми рёбрышками жалюзи заглянув, Ли Гао обнаружил, что фонарный столб цел, освещение таким же ровным голубоватым ореолом северной вершиной достигает двери парадного, у правой стены всё так же лежит гора дубовой листвы, собранная Мастером Бобо в поисках растворяющегося в августе сентябрьского вдохновения. Мир за окном исполнен покоя, а значит Ли Гао может вернуться к изучению последних новостей в области борьбы за права животных, затем почистить коллекцию ружей и кинжалов и поразмыслить, наконец, о приобретении охотничьего пса, не смотря даже на угрозу конфликта с некоторыми соседями, тем же Гаун Люем, не скрывающим своего детского страха перед "лучшими друзьями человечества".

Но стоило только Ли отойти на четыре шага от окна, как он снова, и куда отчётливее, расслышал звон бьющегося стекла. Ли Гао замер, прислушиваясь, готовый расслышать и самое падение звёзд, однако всё, что он смог - это обнаружить легкое шуршание покинувшей кроны листвы.

Поскольку вечер был безветренный, Ли Гао на этот раз прокрался и аккуратно приоткрыл оконную раму так, чтобы в щель можно было увидеть сваленную на углу гору. Её не оказалось на месте.

Удивлённый и исполнившийся подозрительности Ли приоткрыл оконную раму чуть больше. Нет, никакой листвы нет и следа. "Возможно, Мастер Бобо счёл благоразумным укрыть кучу за стеной, так чтобы вид её не пугал впечатлительного посетителя в темноте." - решил Ли Гао, собираясь закрыть оконную раму и заниматься далее по намеченному плану. Однако в то мгновение, когда задвижка щёлкнула - из прихожей донёсся приглушенный шорох. Холодок пробежал по спине охотника, но Ли Гао шагнул в коридор, будучи готовым к приятным и неприятным неожиданностям.

У двери, склонив приветственно лысую голову, стоял монах. Ли Гао, потеряв на мгновение контроль над собой облегчённо вздохнул, встречая гостя сдержанной улыбкой, жестом приглашая войти. Монах поклонился ещё раз и двинулся в комнату с аквариумом, с порога которой отошёл хозяин, пропуская гостя.

Ли Гао догадался, что монах либо глухонемой либо принял на себя обет безмолвия (что предполагало и глухоту). Он отправился на кухню, помня о том, что лучшим угощением для паломников всегда служили постная лепёшка и яблок, хотя не было случая, чтобы монах отказывался от маленькой чарки рисовой настойки.

Выбирая яблоко покрупнее из корзины с приобретёнными в начале недели плодами, Ли Гао уронил лепёшку, завёрнутую в свежую газету, когда звук разбивающегося стекла повторился. Схватив первое попавшееся яблоко и едва не наступив на лепёшку, Ли Гао бросился в комнату с аквариумом.

Монаха и след простыл. Аквариум был пуст, а на поверхности воды плавало несколько дубовых листочков.

Будто загипнотизированный, Ли Гао приблизился к окну, собираясь привычным жестом раздвинуть рёбрышки жалюзи. На том, которого касался средний палец он успел рассмотреть иероглифов, прежде чем те растаяли в тени: "Как листва принадлежит дереву, питая корни его, так и рыбы - листва океанская".

...

.Наученный событиями, он понял: сны, как тати притчи, приходят невидимо, прокрадываются под лбы, стараясь разминуться с глазами, и лишь там, под черепным кровом, в безопасности, разлегшись на мозгу, сбрасывают с себя невидимость

("Боковая ветка", Сигизмунд Кржижановский, 1927-28)

За одним фиаско следует другое - задачей человека остаётся только представление этих фиаско как примеров недаром потраченного времени, что требует не меньших усилий, нежели, к примеру, сочинение романа, от которого автор не имеет привычки в дальнейшем открещиваться.

Чувство уходящего времени становится помехой для автора - в этом, возможно, лежит (отчасти) причина возникновения указанной привычки. Человек не готов признать поспешности, неосновательности, пустотелости сделанных однажды умозаключений. Тем более, что эти самые "плацебо" могли лечь в самый фундамент писательского авторитета.

В то же время, поводом для фиаско нередко служит обыкновеннейшая алчность, ненасытность, избалованность персоны, стремящейся приобрести все впечатления, выступавшие нуждой на протяжении долгих месяцев - и вдруг стать обладателем их в течение одного дня! Искушение столь велико, что человеку не надлежит и глупцом быть, а только лишь казаться, чтобы броситься навстречу тем, для кого он является непрошеным и с ростом энтузиазма и нежеланным гостем.

"Agenda di un Impostore": 26 Settembre 2020, New recipe

На весь маленький городок, к занимаемому пространству которым с трудом применялось упомянутое местоимение, "весь"; настолько миниатюрным городок представлялся в глазах случайного странника, да и пяти из семи имеющих здесь постоянное место жительство горожан; так вот, на весь этот маленький городок не нашлось бы и приблизительно напоминающего телефонный прибора.

Прямо говоря, из городка совершенно невозможным было связаться с внешним миром; однако же, повторюсь, прежде чем признать внешний мир, надо, credo quia absurdum, уверовать в то, что столь крохотный городище может иметь мир внутренний. Ибо ведь имеет ли внутренний мир тля, одиноко бредущая снизу вверх по стебельку нераскрывшейся ромашки, чтобы повернуть вскоре обратно?

Впрочем, сравнение с насекомым может показаться безвкусицей, учитывая, что оное имеет собственное, оправданное миллионами лет эволюции место в Поднебесной, а вот этот городок, о котором речь идёт и в третьем блистающем пустословием абзаце - относительно пользы приносимой им государству нельзя утверждать ничего с уверенностью. Двое из семи занимаются рыбной ловлей, двое - собирательством, двое - охотой, а единственная представительница прекрасного пола выступает кем-то вроде покровительницы городка и каждого из её жителей, освобождённая от необходимости прилагать малейшие усилия в ожидании Легендарного Героя, призванного взять её в жёны, введя прежде многотысячное войско в самую скромную из имевшихся в городке квартир, заявив тем самым право на власть над шестью оставшимися, не считая по умолчанию влюблённой невесты, умами на 108 венерианских лет, подобных реснице, сорвавшейся с глазу нижайшего из бодхисаттв, унесённой горным ручьём к побережью Индийского океана.

Городок, к слову, включал ровно одно двухэтажное здание, разделённое на 6 жилых комнат. Странникам и бродягам, приближавшимся с северной стороны могло показаться, что здания 2, поскольку приближавшиеся с востока видели полтора строения, с запада - с четвертью, и это объяснялось обыкновенной оптической иллюзией, провоцируемой сочетанием близлежащих равнины, небольшой дубовой рощицы, неоправданно громоздкого моста, пересекавшего небольшую речушку к югу от города и доселе неисследованных развалин, возраст которых насчитывал, по слухам, ходившим между шестью из семи жителей с началом туристического сезона, около 36 в.л.; только те, кто подступался с юга могли, в трезвом уме и твёрдой памяти, говорить о том, что разрозненные элементы сводились воедино в такой архитектурной симфонии, что у них буквально перехватывало дух, на глаза наворачивались слёзы, как при виде давно и будто без сожалений оставленного, однако запечатлевшегося в нежнейших из глубин мнемонического океана, дома, в ушах вдруг начинала звучать незнакомая, но с первых же тактов очаровывающая мелодия, подводящая странника к самому крыльцу.

Этот пасмурный день, когда с 3 ночи и до полудня беспощадно моросило с неба закрытого плотной серо-жёлто-голубой (а значит и не лишённой зеленоватости) массой, напоминающей раздавленную под учительским столом жевательную резинку, всё ещё сохраняющую синтетический мятный аромат, не был исключением. Как раз к тому моменту, когда ложка с рисовой похлёбкой почти уже пересекла порог нижней губы Ляо Чжай и он готов был оценить новый рецепт покровительниц, из прихожей раздался звонок.

"Кто бы это мог быть?" - подумал Ляо, с некоторым сожалением опуская полную ложку обратно в тарелку. Ему казалось, что более гармоничного сочетания жидкости и гущи в первой же ложке ему не доводилось набирать за 40 лет дегустации.

Звонок повторился и Ляо поспешил к окну. Выглянув, он обнаружил крупного телосложения монаха, будто почувствовавшего взгляд Ляо и ответившего ему встречным. К несчастью, зрение Ляо Чжая никогда не отличалось остротой, а регулярные дегустационные практики наделяли любые образы, не считая знакомых пейзажей, можно сказать, акварельной нейтральностью; отчего Ляо с лёгкостью вводился в заблуждение представителями власти и не имел строгой политической позиции.

Приветливо кивнув монаху, Ляо поспешил вниз. Открыв же дверь парадного, он, к изумлению своему, не обнаружил никого. Ляо даже обошёл вокруг здания и сделал вид, что, приложив ладонь козырьком, рассматривает дубовую рощу - безрезультатно. Вернее, вывод можно было сделать единственный - если бы монах нуждался в чём-либо, он, по крайней мере, оставил бы пару неразборчивых иероглифов в пыли, чтобы у благодарных жильцов было, чем занять себя до того, как сгустятся сумерки.

Не слишком печально, однако вздыхая, Ляо вернулся в квартиру. Суп наверняка остыл, потому он принялся за вчерашнюю газету, одолженную у соседа по лестничной площадке, Гао, охотника и борца за права животных. Однако лёгкому разочарованию, внушённому непоследовательным посетителем, предназначено было, вероятно, обрастать всё более толстой кожурой в течение дня, поскольку в газете Гао Ляо не обнаружил ровным счётом ничего из того, что могло бы его заинтересовать - ни слова о здоровой пище, а жалкие подобия поэзии способствовали только поднятию давления. Отложив газету, Ляо мимолётно коснулся тарелки с обратившимся в уже достаточно плотную для использования в керамическом искусстве массу супом.

Тарелка была пуста.

Расширившиеся, насколько только могли расшириться они на лице китайского императора, глаза Ляо неуверенно захватили в поле зрения лежавшую подле тарелки ложечку, на поверхности которой за какой-то миг он смог уловить несколько блеснувших и растаявших с солнечным светом иероглифов: "Самое несъедобное блюдо, приготовленное мужчиной по женскому рецепту, заслуживает благодарности".

.In questo mentre, vedemmo, tutti e due insieme, non so come, una formica cge dallàorlo del fiasco stava per scender dentro e cadervi

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

Спешка никогда не бывает оправдана, но как отучиться от удовольствия, испытываемого человеком, которого "поджимает время"?

Спешка поддерживает иллюзию нужности предпринимаемых действий, откровенно льстит внутреннему стремлению человека оказаться полезным, оказаться уместным, стать причастным своевременности - то есть принимать, в кои-то веки, решение синхронно со всею разумной жизнью, доступной его опыту и воображению.

Потому причину регулярных опозданий можно видеть в гедонистической природе спешки, не сводя сугубо к проблеме недисциплинированности, расслабленности, неумения распределять время. Последнее ведь как раз-таки и распределяется таким образом, чтобы оставалось его "слишком мало" и достаточно для того, чтобы взять разгон, не сообщая при этом финишировавшим ранее о том, что ты таки играешь по правилам и придерживаешься маршрута.

Спешка - это движение в жизни, из жизни в жизнь, человека, услышавшего нежнейшую, скромнейшую благодарность с той стороны, откуда  на протяжении долгих месяцев поступает лишь уравновешенная тишина.

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Mi-mo-ma

Она зарыла семя миндальное в том месте, где ещё 15 лет назад стояла церквушка, на службы которой съезжались люди со всей страны.

Если верить легендам, в этом самом месте около 400 лет назад устроил привал бродячий монах, сопровождаемый несколькими воинами из местных племён.

Конечно, каждое племя считало, что это были воины из их числа, но находились и более рассудительные личности, объяснявшие существующие ныне межплеменные союзы и casus belli тем, что монах избрал в сопровождающие одних и отказал другим. Любопытно, что никто в принципе не пытался перекладывать ответственность на плечи монаха (чьё имя до поры до времени обречено на безвестность) - в вину добившимся престижной роли сопровождающих же вменялось применение древних заклятий, в то время как табу на любую магию, не считая целительной и добываемой с помощью природных ресурсов, легло ещё за 300 лет до появления монаха в этих землях.

Выкапывая небольшую ямку, объёмом сравнимую с большим пальцем, она держала землю в левой ладони.

Будучи левшой, она справилась бы с задачей куда быстрее, если бы последовала своей привычке, но ритуал традиционно выдвигал требования, противоречившие природе того, кто прибегал к его помощи. Будь она правшой - землю пришлось бы держать в "сильной" руке, так как почерк шамана, не смотря на поверхностное сходство с почерком Дона Лимона, одного из двух лекарей на ближайшие 500 миль, кто имел за плечами несколько лет столичного университета (факультет негласно признавался медицинским) и какое-никакое подобие диплома, в гордом одиночестве, заключённое в чрезмерно пышную позолоченную раму, висевшее точно над его головой, когда он принимал не смертельно больных пациентов, и переползавшее на стену у кушетки, когда порог его дома (и места работы) переступали ипохондрики, истерики и просто мнительные персонажи, каких в на те же 500 миль соотношение было 5:1, то есть 5 кандидатов на 1 смирительную рубашку.

Второго из двух врачей звали Мастером Фу.

Перед тем, как оказаться с миндальным семенем в кулачке в "святом месте", на удивление любителям народной мудрости пустовавшем с тех самых пор, когда последний камень из фундамента церквушки был вынесен проходившими мирным маршем к метафорическим стенам столицы марксистами, она посетила обоих лекарей; и только один из них, Дон Лимон, смог дать ей более-менее ясные рекомендации (выписывание рецептов, по мнению местных властей, попахивало колдовством).

Мастер Фу отделался красноречивым молчанием, к чему он прибегал едва ли не в 99,5% случаев, когда к нему обращались за советом или в надежде на объяснение каких-либо естественных для человеческого организма (а значит и личности) процессов. В ответ на 0,275% Мастер многозначительно фыркал и протягивал трясущейся рукой какой-нибудь из окружавших его предметов, назначение которых с трудом можно было определить самостоятельно, отчего многие люди начинали откладывать деньги задолго до обращения к Мастеру вовсе не потому, что услуги его были дорогостоящими, а лишь для того, чтоб своевременно добраться до ближайшей антикварной лавки или даже столичного музея, где можно было обратиться (за символическое вознаграждение) к гиду или даже директору для прояснения функции полученной от Мастера вещи.

А денег Мастер Фу не брал, как и Дон Лимон.

Сидя на успевшей охладиться земле в наступающих сумерках, отойдя на полагавшиеся 70 шагов к северо-западу от места "захоронения", она пыталась найти рифму для выдуманного её младшим братиком словечка, чтобы позже удивить его колыбельной.

.Мимоза - религиозный символ уверенности в воскрешении... Символ недотроги

("Полная энциклопедия символов", Санкт-Петербург, "Сова", 2006)

Даже если отойти от того, что эта краткая справка может быть выдернута из различных источников, информация в каких не должна быть соотнесена в принципе, если человек хочет придерживаться хотя бы мало толики правдоподобия в рассуждении - всё же: что общего между воскрешением и недотрогой?

На ум приходят довольно пошлые вещи, в том числе с лжепророками и мнимыми святыми, однако если не обращаться к любимому ими дискурсу, то всё-таки "уверенность" подразумевает некую непоколебимость и гарантию - надёжное следствие даже при эфемерности причины. Или я не прав?

Важна, впрочем, не правота, а поиск - не то, что обнаружилось, с чем смирились и чего придерживаются, чтобы не сойти за безумцев, но - то, чему, возможно, никогда не суждено быть открытым, то, что не имеет формулировки, способное разговаривать языком метафоры и лжесвидетельства, не успевающего заслужить звания поэзии прежде, чем быть растворённым в низком чувстве смирения перед недостаточной мощью авторского дарования.

Уверенность в воскрешении делает человека неприкасаемым, но недотрога мнит собственную неприкосновенность - и воскрешение недотроги возможно лишь к состоянию неприкосновенности, но не чистоты, в отличие неприкасаемого, воскрешение для которого является первой и последней надеждой на соприкосновение с однажды утерянной невинностью.

Из рассуждения такого можно сделать вывод, что среди политиков в действительности слишком мало, чтобы это могла учесть статистика, "верующих" - и избыточное число - в свою очередь, отсутствие при таком соотношении не может быть учтено статистикой - недотрог.

Одним словом, несчастные люди?

Как бы назвать их, чтоб одним словом?

.E capii perchè un gatto, accovacciato su la porta di casa mia, fosse scappato quando gli fui vicino

("Bestie", Federigo Tozzi, 1929)