Lontigenombrian Republic

    La biographie

    est un mythe;

    mais le mythe est

    une fluorographie.

Ceaseflyers!

          Aux yeux des Slaves,
        chaque Chameau était
         autrefois un Éléphant.

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Tin Bowl Moonlit

Оловянный таз. Как много было с ним связано воспоминаний! Какую роль этот таз сыграл в жизни Ли Гао! Имел ли кто из соседей его хоть малейшее понятие?

Если имел, то это было непростительной бестактностью столь настойчиво выпрашивать таз, скажем, для стирки, как и решил недавно поступить поэт-лиственник Мастер Бобо. Персона, без сомнения, заслуживающая уважения, пользующаяся особым расположением Её Семилунности.

Однако из таза теперь неизвестно каким образом вывести этот навязчивый запах того, что Западный мир именует травами. Возможно, это какой-то уникальный сорт - альпийские - но ни в одной провинции, ни в горах, ни в низинах, ни среди топей, Ли Гао не приходилось обонять ничего и приблизительно напоминавшего бы этот запах, оставляющий при неаккуратном вдохе на языке навязчивый кисло-сладкий привкус. Когда Ли Гао было 4 года, тётушка привезла с Юго-Восточных островов игрушку из мягкого пластика, одно из недавних научных достижений - материал был съедобным, однако имел сходное послевкусие, унять каковое удавалось, лишь съев кусочек мыла.

Но этот таз! Выглядя непритязательно, тем не менее, он приобрёл с годами своеобразный блеск, вовсе неожиданный для олова. И качество это Ли Гао объяснял себе одним происшествием, сведшим его судьбу с соседями, двухэтажкой и Ей Семилунностью.

Будучи студентом, Ли проживал в очень скромном жилище - перекосившаяся рыбацкая хижина на берегу два раза в месяц выходящей из берегов реки; не раз Ли доводилось просыпаться буквально на плаву, а однажды его даже вынесло на самую середину разлившейся реки и ещё часа 2-3 пришлось дожидаться, чтобы кто-нибудь из городских обратил на него внимание.

К счастью, товарищество среди студентов в те годы ещё не было вопросом взаимной выгоды. Несколько ребят старших курсов появились у стен его полузатопленного жилища ближе к полудню, а многочисленные булыжники, торчавшие над поверхностью воды, не позволили спальному плоту быть унесённым далеко. В дальнейшем Ли Гао пришёл к разумному решению, приковав цепью место спанья к тому, что мнилось достаточно твёрдо державшимся в земле, однако это совсем другая история.

Оловянный таз был приобретён Ли Гао именно в студенческие годы и с совершенно утилитарными намерениями. Ли был вполне убеждён, что таз, обладавший большей площадью, однозначно удобней ведра. К тому же, таз был более круглым и более плоским, его было легче расположить в достаточно тесном помещении. Ли был даже удивлён и страшился того, что его товарищи уличат в нечестности, так как приобретён был таз практически за бесценок, выменянный на однодневный пропускной в университетскую библиотеку у дворника, ставшего, скажем по секрету, через несколько лет знаменитым писателем, снискавшим внимание в том числе и Западного мира.

И так Ли Гао решил, на счастье своё, совершив покупку, закрепить её прогулкой вдоль по Обменной улице к подножию Храма.

Минуя одну из не самых любопытных лавок, где вниманию богачей предлагались всевозможные предметы роскоши, аксессуары, украшения, изготовленные руками бедняков, Ли невольно задержался, обнаружив нечто совершенно притягательное в положении одного из "чучел"; так студенчество клеймило равно и завезённые из Западного мира манекены и женщин, занимающихся примеркой и дегустацией всего представленного в лавках товара с намерением не отпускать искушённого толстосума с пустыми руками.

"Чучело" выглядело непривычно живо. Среди поэтов использовалось, как помнил Ли Гао, слово "пышет", и перед внутренним взором читателя возникала не столько искусственная "царственная пышность", сколь "многообразие выражаемой природой силы", не столько помпезность придворных восхвалений - сколь трепетность первых признаний юного ума перед склонённой к нему ветвью вишнёвого древа. Ли Гао с трудом удерживался от того, чтобы не окликнуть неизвестную, однако любой громкий возглас в данных обстоятельствах казался ему проявлением невоспитанности.

По воле ли наития или управляемый силой очарования, Ли Гао приблизился к "чучелу", склонился на одно колено, поставил перед собой на пол новоприобретённый оловянный таз.

"Чучело" засмеялось, мгновенно сбрасывая с себя маскировку. Перед Ли Гао предстала Её Семилунность.

...

.Ianitor, indignum, dura religate catena,

difficilem moto cardine pande forem.

uod precor, exiguum est: aditu fac ianua parvo

oblicum capiat semiadaperta latus

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Снег тает, возвращая развеявшуюся было неопределённость. Вещи, упорядочившееся в один вечер, однажды утром разбредаются на 16 сторон, и человек, пробуждающийся посреди вещей, под одним углом, под другим - не имеет возможности дотянуться ни до одной из отлучившихся. Можно было бы заключить, что события, не развиваясь, складываются нередко по-Кржижановски; за чем скрывался бы, вероятно, второсортный фатализм, вроде того, что внушался массовым советским кинематографом.

В то же время, а какой фатализм мог бы считаться первого сорта? Старозаветный? Античный и трагический? Мифологических перипетий, так сказать, традиционно-веровательный?

Относительно последнего, вряд ли, поскольку фатализм требует цивилизованности и свойственной ей томления, как и соответствующего уровня развития литературы, чего-то, склонного к большим изыскам, нежели устное народное творчество.

Фатализм требует жертв, подобно моде. Фатализм с модой в принципе во многом сходны. Потому, наверное, будет ошибочным утверждение "фатализм сегодня в моде". Скорее наоборот, мода Наших дней отталкивается от оснований фатализма или находит в нём неистощимый источник, подпитывающий самую невообразимую вариативность товаров индустрии. Ради соприкосновения с фатализмом образа, воплощаемого и маскируемого модной одеждой, люди готовы к крайним психофизическим трансформациями, уподобляясь, к примеру, тем же "Монахам-волшебникам", неожиданно лаконично описанным Пу Сунлином.

С пересечением интересов фатализма и моды связано и распространение эзотерической литературы, предназначенной якобы для раскрытия "третьего пути" между сопротивлением Системе и смиренным сотрудничеством. Стоит иметь в виду, что никто в случае, например, шаманизма не говорит о "срединном пути", но об "альтернативе" ("альтернативная медицина"). Любопытно, что английская этимология alternate говорит лишь о происхождении части alter, в поисках же nare приходишь к самой обыкновенной латинской "ноздре". Из "ноздри" же можно вывести как ведическую, так и кокаиновую эпопею.

..Леонардо был прав, говоря, что у пятен плесени можно иной раз научиться большему, чем у созданий мастера

("Тринадцатая категория рассудка", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, heads to tails

На острие копья может покоится чья-угодно голова - ничто не может помешать достижению головой такого рода покоя.

К примеру, голова разбойника и голова царя - будут равны, торчащие на копье; в менее цивилизованном обществе они приобретут различную ценность, это правда - но если вообразить, что любое племя природой направлено к приобретению статуса независимой державы либо полной ассимиляции в числе оказавшихся более сноровистыми в изобретении велосипеда (независимости) соседей, то можно предсказать и дальнейшее уравнивание голов персон, сопоставление чьих ролей (лиц), в то время, когда главы держались плеч (не забываем о шеях), могло считаться даже кощунством.

Или, к примеру, на одном и том же копье может побывать голова куртизанки (как вариант, наложницы) и трудолюбивой крестьянки - оказаться в неподходящее время в не соответствующем статусу месте может любой (человек), а с последствиями такой "неосмотрительности" придётся справляться собственными силами; и голова крестьянки и голова куртизанки, не смотря на трагикомическое противоречие образов жизни, могут обладать при этом эстетической ценностью - проще говоря, они могут быть приведены владельцами копий либо персоналом, следящим за сохранностью трофеев, в настолько привлекательный вид, что, будучи насаженными вновь на безжизненные тела - головы могли бы, пустив корни, одними соками своих неоконченных размышлений напитать организм в достаточной для возрождения и расцвета мере.

Относительно омолаживающего эффекта мышления отсечённых голов, впрочем, говорить не приходится.

Голова писателя на копье будет смотреться, однако, не слишком лицеприятно.

В значительной степени это связано с тем, что, лишившись доступа к рукам, а значит и писчим принадлежностям, к чистому листу бумаги - писатель склонен обращаться оратором.

Каждое предложение, исходящее из его уст, может отныне цитироваться как автономная единица власти, становится до крайности афористичным, но в то же время - неуклонно подталкивающим к действию, гипнотически провокационным.

Иначе говоря, отсечённая\отрубленная\отрезанная голова писателя проявляет склонность к лидирующим в читательской общественности ролям.

Это, следует заметить, не касается голов оторванной и добровольно отвалившейся, которые, в свою очередь, имеют мало общего между собой.

Что касается головы оторванной - в ней сохраняются остатки, если можно так выразиться, традиционного человеколюбия; то бишь при высаживании оторванной головы на плодородных участках - есть возможность того, что:

- голова пустит корни;

- из этих корней образуется глубоко и пространно разрастающаяся сеть;

- часть ответвлений сложившейся корневой системы будет принуждена выступить наружу, поскольку первоначальная голова не всегда имеет достаточно терпения для того, чтобы служить непрерывным проводником солнечной энергии;

- отростки, появившиеся над поверхностью земли, постепенно начнут приобретать признаки частей человеческого тела;

- в итоге здоровому читательскому духу остаётся только "собрать урожай" - пищу не для тела, а для духа, естественно - своевременно обратившись к анатомическому атласу для начинающих художников.

О голове добровольно отвалившейся говорить - верный признак того, что колени начнут затекать под её тяжестью (дабы не слишком стыдится легковесности её, тела прибегают к дополнительным утяжелителям и всякого рода украшениям).

..каждый немец настаивает на древнем праве римского сенатора, - высказав своё мнение по существу, прибавить ещё другое о совершенно ином

(III отдел, I лекция, V глава, Москва, "Искусство", 1981) 

Цитируя Жан-Поля в самом неподобающем месте, автор прилагающегося к цитате текста убивает двух зайцев - указывает на собственное происхождение (пытается вскрыть каменную гробницу голыми руками), оправдывает словоблудие и самолюбиво иронизирует над неожиданно обнаруженным соотношением между происхождением, манерой речи и нарциссической личностью.

В Наши дни (что может быть более эгоцентричным чем представление современников с заглавной буквы?), впрочем, каждый не-немец (а таковых, к счастью, значительно больше) настаивает на указанном праве - это именуется эрудированностью и поощряется орденом инициативности с изображённым на золотом пятиугольнике (пентагоне, на секундочку) электрическим стулом, снабжённым всеми необходимыми для отходящего к бесконечному сотрудничеству налогоплательщика удобствами.

..расползшийся на ниточки человек культуры, который позади своих чувственных очей стоит с невидимой подзорной трубой в руках

(№17, Москва, "Искусство", 1981)

Каким образом сочинение стихотворения может привести к тому, что сочинитель (не говоря о "поэте") постепенно склоняется к самым глубинам террариума, для безопасности прижимая мифологический словарь к украшенной нелицеприятным вожделением физиономии - так, будто змеи, прокусывающие рыцарские доспехи, отступят перед культурной ценностью книги?

Есть такая мексиканская змейка, на латыни читающаяся как Bothrops asper (что происходит от греческих Bothros, означающего "яму" или любое другое углубление в почве, и ops, то есть "лица"; asper же имеет столь широкий охват эпитетов, в латинской форме относящихся к "сумрачной стороне жизни", что цены в их перечислении мало или нет вовсе).

Эта же змейка французами (как вариант, креолами) называется fer-de-lance, то бишь "железо копья" (или острие, отчего и название рода "копьеголовых"), она же - "бархатная" (terciopelo) у испанцев, "жёлтая борода" (barbara amarilla) - в Никарагуа, просто и понятный "икс" или "экс" (equis) - на Панаме и "четыре носа" (nauyaca - от популярных в русскоязычном информационном пространстве "четырёх", nahui, и напоминающего об одном русскоязычном писателе, по слухам, вертевшегося не только в кровати, но и в гробу - "носе", yacatl) - среди ведающих нахуатлем.

Не правда ли, вдохновляющее для лирика занятие - поиск связующих нитей между наименованиями, в данном случае, пресмыкающегося в разнящихся (хотя и срастающихся, подобно сиамским близнецам, за счёт колонизации) культурах?

И не слишком энергозатратное - скорее наоборот, каждая воображаемая нить служит подпитке сконцентрированного на её удержании рассудка. Так люди учатся заблуждаться относительно своей просвещённости.

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Coyotl (Mon Ami)

.У племён сиу считается, что койот создал лошадь.

(стр.444, "Полная энциклопедия символов", Санкт-Петербург, 2006)

Этих слов оказалось вполне достаточно, что Койот стал тотемическим животным (или созданием) 8 августа для человека, сочинявшего стихотворения на непривычно небольшом расстоянии от запруженной отдыхающими набережной; на расстоянии достаточном, чтобы слышать, но быть неслышимым, видеть, но оставаться незамеченным, и, без сомнения, как можно менее обонять присутствие расслабленных масс (как приезжих, так и числящихся в аборигенах).

Полезные для коллекционирования бесполезных фактов ресурсы подсказывают, что сиу считались "людьми бизонов", причиной чему служило то, что они охотились именно на данное парнокопытное; охота же обуславливала (к слову, по "пушкинской манере" правильнее было бы писать "обусловливала" - задача каждого уважающего себя филолога отныне уяснить, что же "пушкинская манера" такая объявилась) устроение экономической, духовной и социальной жизней вокруг не совсем соответствующего реальному прообразу, но уже и далеко не абстрактного (как, например, Древнегреческие парки - признаюсь, так и подмывает написать "парки" с заглавной, а "древнегреческой" с прописной, поскольку первые куда важнее, чем вся совокупность второго) животного.

Кроме того, племя "сиу" получило своё наименованьице от сокращения, по старой доброй привычке, сокращённого французами nadewesioux соседствующих (и настроенных, если верить свидетельствам, враждебно по отношению к сиу) оджибве, выросшего из противопоставления их (как "маленьких змей") - ирокезам ("пресмыкающимся из тех, что покрупнее" - перевод не дословный и даже не перевод вовсе). Стоит ли пытаться представить, сколько ещё народностей носят таким образом образованные наименования, подводящие под одну, нередко даже и оскорбительную, категорию население определённых территорий (ещё и внезапно принадлежащих различным и даже не слишком снисходительным к своим соседям державам), состоящее из совершенно уникальных, окажись они в культурной изоляции, персоналий?

Конечно, автора таких утверждений легко уличить в наивности, идеализме, не имеющем диагноза, но получившим всеобщее признание, как фактор риска для Цивилизации, невежестве - в частности, в вопросах как социологии, так и "науки о душе" (scienza dell'anima). Любопытно в этом случае наличие науки о том, существование чего не может быть доказано в принципе (доказательство обратит душу чем-то вроде гипоталамуса, яичников, коленной чашечки, - какие ещё предложения поступают от внимательной аудитории?); как не менее любопытна и граничащая с профанацией и авантюризмом вера в то, что сохранность многовековой терминологии сколько бы то ни было способствует подконтрольности развития пользующейся ею науки.

Возвращаясь к Герою (Eroe) и Тотему (Idolo) подходящей к своему благополучному разрешению субботы - Койоту, - заглянем в этимологическое ответвление Энциклопедии Британника (не склоняется ведь?) - только для того, чтобы увериться в том, что таковое ответвление сочинено доселе не было; после чего, с великой осторожностью огибая Энциклопедию, считающуюся "свободной" (и за эту свободу ежеминутно готовую выпрашивать мзду), обратимся к сэрам Мэрриаму и Вебстеру, зарегистрировавшим свой ресурс, во что сложно поверить, ещё в далёком 1828 году, когда "гугль" служило названием для шляпы растерзанного вороньём пугала в Бретани: сэр Мэриам, пытаясь оттеснить сэра Вебстера к полупустому бару (тем намекая и на то, что гость не прочь расслабиться), как можно внушительнее повторяя раз за разом подозрительно знакомое словцо nahuatl, будто заклиная нас плодами мифогенных умозаключений американских индейцев (бывших на материке до "Америки", но, тем не менее, ничего не имеют против того, чтобы к их надуманному имени присовокупляли ещё и не отличающийся изобретательностью или поэтической ценностью эпитет), всё же доносит до находящегося в полнейшем согласии с собственным незнанием ума (всего три буквы, а и тех с избытком), что nahuatl - это всего-навсего одна из групп юто-ацтекских языков, в какой и зародился благородно звучащий coyotl.

Простота и ограниченность. Что из этого преобладает в нашем (mio, Tuo) повседневном общении?

Две оды, два обращения к Койоту родились сегодня на набережной, два языка использовались для сочинения - и единственный, органический язык предъявлял с тем заблудшим парочкам раздвоенность своей формы, но приблизившуюся к абсолютной уединённость природы (seclusion, solitudine). По крайней мере, до тех пор, пока у владельца его не стали слипаться глаза от неумеренного потребления подсоленной медовой воды (чему эти самые глаза, наблюдающие мир, отличный от дневного в той степени, в какой августовская ветвь акации отлична от сентябрьской, самозабвенно отдаются и в процессе написания этих слов).

.Женщины никогда не изобразят Геркулеса, сколько бы он ни позировал им, сидя за прялкой..

(№57, Москва, "Искусство", 1981)

Эти слова не должны были прозвучать в завершении сегодняшней записи, но что поделаешь, если они уже оказались поверх текущего оправдания, объяснения, отступления, чем бы это ни являлось?

Сегодня женщины готовы изобразить Геркулеса сидящим за прялкой и без того, чтобы он им позировал - однако и с тем, что Геркулес им-таки позирует.

Позы его куда разнообразнее и инвентарь гораздо шире - Геркулес, наконец, освободился от томивших его в течение несчётных столетий предрассудков в отношении его половой принадлежности. Геркулес приобрёл гендер (genere/sesso) - Жан-Поль растерял свою прелесть (allure). Этот недолозунг может стать заглавием для какой-нибудь прогрессивной публикации в расплодившихся очажках окультуривания.

Что произойдёт, когда массы станут элитой? И почему это может вызывать непередаваемый ужас в тех, кто относит себя к элите в настоящий момент?