M o n t R a a t o l e s

 Needle ants lack of hands.

Akira Ishikawa Ieri Mattina

             m e t i m e s  t h e  p h r a s e s  s p

                o k e n  i n  a  d r e a m  a r e  e no u g

                  h  t o  id e n t i f y  a  w o man  s o

hear Dischamber came

¡Deja este análisis, agarra esos cigarrales!

(BCTOE) Broken Cookies Thursday

 

Don't stop a woman pouring peanuts into her glove.

Thursday Realm of Uncertainty

Number of uncertainty is as high

as low is the time you've spent

doing yoga..

Young woman's mien is

the Greeting to the World!

Black Thy tea for the Golden bough

Agenda di un Impostore: Febbraio 2021, Charlie and his Wife

 .Так образуются ночи, когда мальчик думает о том, что он подкидыш

("Я смотрю в прошлое", Олеша Юрий Карлович, 1929)

- Сдавайтесь, вы окружены!

Чарли не мог рассмотреть, кто произнёс эти слова.

Голос тоненький, звучит комично угрожающе, почти мультяшно. Вокруг мелкий песчаный пляж, невысокая бледно-зелёная растительность с сухими и свернувшимися в интригующие косички остриями-верхушками, искривлённый ствол то ли обгоревшего, то ли выброшенного на берег волной дерева - вероятно, ивы, может быть, абрикосового, как бы то ни было, ствол перекрывал дальнейший путь - к просёлочной дороге и, оставалось надеяться, дожидавшейся там машины.

"Оставалось надеяться" - это потому, что, если верить тоненькому, срывающемуся на писк, голоску, Чарли был окружён неизвестным противником или, скажем, владельцем данных территорий. Автомобиль мог вполне послужить указание на присутствие посторонних. "Какая неосторожность с моей стороны!" - Чарли мысленно провёл правой рукой по лицу.

Жена Чарли, имени которой озвучивать не предполагалось повествованием, держала левую руку наготове возле сумочки из оленьей кожи; внутри скрывался, подобно улитке, забравшейся, вместе со своей собственной, в другую, большую раковину, чтоб там, в кои-то веки, сбросить со спины естественное укрытие, изящный лазерный распылитель.

У жены Чарли - рыжие волосы, глубоко-синие глаза, напоминающие хаски своей навязчивостью; можно смело утверждать, что жена оставалась Чарли по-собачьи верна, на протяжении 17 лет исполняя функции ещё и грамотного телохранителя (как владевшего грамотой в виде докторской степени в юриспруденции, так и с исключительной тактичностью исполняющей свои обязанности по сохранения мужней телесности и семени его от посягательств цивилизованного и недостаточно общества), каковому не позавидовал бы редкий избранный демократическим путём.

Чарли предостерегающе поднял руку, повернув ладонь в сторону жены. Не следовало тратить заряд, когда местонахождение оппонента неизвестно.

- Бросьте оружие и ложитесь в песок!

Чарли посмотрел на новенький shy-phone, экран начал автоматически светиться под его взглядом; бросать гаджет в песок, каким бы защищённым от внешней среды тот ни был, не хотелось.

- Повторяю, бросьте оружие, куда-нибудь за дерево, а затем ложитесь животом на песок, точно там, где стоите!

Жена Чарли медленно сдвинула сумочку на бедро и стала наклоняться.

Чарли, не зная, как объяснить, что в руке у него вовсе не оружие, а источник информации, такой важный для каждого современного человека, только нерешительно согнул колени; будто малюсенькая пчёлка ужалила его в самый кончик носа - Чарли вскрикнул, орган обоняния стал быстро увеличиваться в размерах.

- Это предупредительный выстрел, следующие будут направлены в более уязвимые места, так что следуйте примеру вашего партнёра!

"Они, возможно, не знают, что она моя жена и мой телохранитель, это нам на руку".

Чарли не решался коснуться распухшего носа, в глубине которого пульсировала, постепенно увеличиваясь, охватывая большую площадь, боль. Не выпуская гаджета, Чарли опустился на колени, испытав неприятное чувство пошатнувшегося достоинства - не столько перед настоящим положением своим, сколь перед тем, что ему ещё предстоит заключить до конца дня несколько выгодных сделок с серьёзными людьми; приходить на такие встречи с замаранными коленями - не лучшее решение.

- Послушайте, давайте придём к каком-нибудь консенсусу, мы ведь культурные.. люди?

Чарли ориентировался в своём обращении то ли к лежащему дереву, то ли к видневшемуся в отдалении фонарному столбу, на одной из сторон которого нарос лишайник.

- В песок!

- Даже если не люди, создания..

- Лечь!

- Прошу вас, мне предстоит сегодня ещё несколько деловых встреч!

- Если вы не уткнёте оба ваших детородных органа в пляж через 30 секунд, мы открываем огонь!

Супруга Чарли издала лёгкий смешок, раздвинула ноги пошире, обнажив тренированные ноги, обтянутые неразличимыми при свете дня нейтронными колготками.

Чарли правую ладонь опустил в песок - холодный и влажный, хорошо прилипает, вероятно, обладает специфическим, морским, даже рыбным запахом; вздохнув, Чарли, стараясь держать левую кисть с гаджетом изогнутой вверх, опустился на локти - помимо них, в песок упирались кончики его туфель и колени. Чарли внезапно стало смешно, вспомнился эпизод из детства, когда он в подобной позе симулировал "планку", стоило учителю отвернуться к одному из его одноклассников.

- Песок должен соприкасаться со всем вашим телом.

Голосок стал значительно ниже и спокойнее.

Чарли посмотрел в сторону супруги, к своему удовольствию обнаружив, что он может увидеть её лиловые трусики, прикрывающие белую новенькую прокладку. "Если у неё уже срок, откуда столько терпения?" - подумалось Чарли, касающемуся правой щекой коричнево-жёлтой массы, напоминающей какой-нибудь самодельный скраб с кофейной гущей.

Боль достаточно быстро расползлась по поверхности всей головы, пробежала по позвоночнику, достигла больших пальцев.

Смесь запахов из собственного одеколона и стрессоустойчивого геля после бритья перебивал возможные неприятные ароматы, исходившие от не так давно самого популярного в Регионе пляжа.

...

Совершенно непредсказуемо возникшая цитата, перенесённая в эпиграф (не являющийся вполне классическим, поскольку чаще он открывает ту дверцу, что оставалась закрытой в процессе сочинения, сплетённого не с дверной ручкой, а всего-навсего колокольчиком, оповещающим посетителя о том, что он таки "пришёл"), возможно, требует пояснения. Закавыка в том, что пояснение не дастся столь просто, а время затрачивать на рефлексию и спекуляции в текущем режиме - не достаёт хотелки.

Юрий Карлович Олеша - не самый обольстительный, в моём случае, автор. Причина чему, наверное, в том, что он как-будто слишком старается быть обольстительным, в то же время не теряя искренности и прямо-таки мальчишечьей прямоты.

Отец бы сказал, что-то вроде: "он написал и его уже нет, остаётся принимать таким, какой есть" - лишний раз убедив в неотлаженности работы  взаимопонимательных механизмов между детьми и родителями, поколениями в принципе. Не открою (выбрык!) Веспуччи, сказав, что критика нередко связано с процессом анализа критикантом собственных переживаний в связи с возникшими (воображаемыми, но близкими) отношениями между ним и (описываемыми) автором (ситуациями).

Этакая "Обратная Гуссерлиада" - всё, выносимое за скобки, в скобках остаётся и преподносится в качестве возможного (и желательного, поскольку всякое примечание навязчиво) прочтения.

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Rose and a truck

.We meet not as We parted,

We feel more than all may see;

my bosom is heavy-hearted,

and Thine full of doubt for me:

one moment has bound the free

(Percy Bysshe Shelley, 1822)

Молодой человек промелькнул на лесной тропе.

Точнее, в глаза бросились прежде всего красные штаны. Хотя узнать в размываемом сумерками пятне именно штаны для молодой леди было бы трудно, не прибегни она к цепи умозаключений:

"Хвойный лес - январь бесснежный - девушка в одиночестве - дорога, ведущая на кладбище - едва различимая в сумерках тропка между стволами - находящаяся неподалёку автострада - безветренный день - лёгкая влажность, приятный морозец - и вдруг (!) красное пятно, в нескольких метрах от девушки, за деревьями, двигающееся в сторону, противоположную её невинной прогулке - молодой человек, кто же ещё (?) - бегун, достаточно эксцентричный, чтобы надеть в лесной кросс красные штаны"

Юная прелестница не оставила действительности ни единого шанса.

Лесные духи не обладали достаточной мощью в сравнении с её, чистом от пагубной заинтересованности в оккультных науках, воображением. Молодой человек в красных штанах не мог оказаться кем-либо другим, при всём его желании обратиться, временами, птицей, не смотря на всю его 30-летнюю впечатлительность, внушающую ему ощущение собственного бегущего тела как чудовищного, звериного, хищного (или по крайней мере, "дикарского"). Деревья (в частности, сосны и относительно молодые и всё ещё исключительно стройные дубы) не находили в себе сил расположиться таким образом, чтобы красный свет, излучаемый штанами бегуна, под влиянием сумерек искажался до неузнаваемости, обращаясь то Фениксом (пресловутой Жар-птицей, как вариант), то зловещим католическим кардиналом (что вовсе не уличает весь кардинальский институт в зловещести, то бишь в склонности оповещать о совершившемся, совершающемся или грядущем зле), то неоригинально крупным цветком розы, вывезенном на одном из трудолюбивых грузовиков с одной из модных выставок, проводящихся в промышленных зонах столицы.

Можно предположить, что грузовик втрескался, втюрился, выражаясь классически, влюбился в немногословное скульптурное изваяние, лишь в обществе своих естественных прототипов напоминавшего одно из имён на обложке итальянского теоретика культуры (имя чьё не упоминается в связи с чайной необходимостью соблюдать ложную скромность в этот прекрасный январский вечер, встреченный с распростёртыми объятьями молодым человеком, бежавшим в зелёных штанах). Грузовик, не смотря на то, что собран и выпущен он был в одной западноевропейских, к тому же, славящихся удовлетворённостью населения текущим всемирным разделением сил и возможностей, стран, не смог соблюсти принятый в культурном обществе такт и прибегнул к откровенно азиатской методике установления отношений между будущими новобрачными. Правда, не решённым остаётся вопрос, отчего грузовик оставил розу не в каком-нибудь гараже поуютнее, а на опушке леса, недалеко от человеческого цвынтаря и на виду у пробегающих по автостраде на северо-запад транспортных средств; однако допущения на то и допускаются, чтобы не быть обоснованными перед лицом внимательного и не лишённого искорки (нередко тщетного) экспериментаторства слушателя - он-то и приобретает право на аргументацию.

Молодая леди, конечно, не нуждалась ни в доказательствах того, что мимо неё пробежал именно молодой человек в красных штанах: её больше волновало то, что бегун не сбросил скорости, не говоря уже о том, чтобы остановиться и со всей учтивостью предложить очаровательной незнакомке какую потребуется помощь; иначе говоря, девушку волновало то, что её разделённое одиночество так и осталось одиночеством. К тому же, неизвестно, принесло ли невольное принятие части одиночества молодому человеку в красных штанах хоть гран понимания того, что надо быть внимательнее к подобным "случайным столкновениям". Есть риск того, что взваленная на бегущие плечи тяжесть чужого (постороннего) одиночества сделает человека несчастным, ослепит его сознанием собственной мощи, внушит мессианские настроения, принудит к поиску послушной паствы, нежели к тренировке и дисциплине, выработке такта и культуры для своевременного применения оных в случае повторения встречи.

"Хотя ведь повторяющееся повторяется только в объектах искусства.. кто бы это мог сказать?"

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Tin Bowl Moonlit

Оловянный таз. Как много было с ним связано воспоминаний! Какую роль этот таз сыграл в жизни Ли Гао! Имел ли кто из соседей его хоть малейшее понятие?

Если имел, то это было непростительной бестактностью столь настойчиво выпрашивать таз, скажем, для стирки, как и решил недавно поступить поэт-лиственник Мастер Бобо. Персона, без сомнения, заслуживающая уважения, пользующаяся особым расположением Её Семилунности.

Однако из таза теперь неизвестно каким образом вывести этот навязчивый запах того, что Западный мир именует травами. Возможно, это какой-то уникальный сорт - альпийские - но ни в одной провинции, ни в горах, ни в низинах, ни среди топей, Ли Гао не приходилось обонять ничего и приблизительно напоминавшего бы этот запах, оставляющий при неаккуратном вдохе на языке навязчивый кисло-сладкий привкус. Когда Ли Гао было 4 года, тётушка привезла с Юго-Восточных островов игрушку из мягкого пластика, одно из недавних научных достижений - материал был съедобным, однако имел сходное послевкусие, унять каковое удавалось, лишь съев кусочек мыла.

Но этот таз! Выглядя непритязательно, тем не менее, он приобрёл с годами своеобразный блеск, вовсе неожиданный для олова. И качество это Ли Гао объяснял себе одним происшествием, сведшим его судьбу с соседями, двухэтажкой и Ей Семилунностью.

Будучи студентом, Ли проживал в очень скромном жилище - перекосившаяся рыбацкая хижина на берегу два раза в месяц выходящей из берегов реки; не раз Ли доводилось просыпаться буквально на плаву, а однажды его даже вынесло на самую середину разлившейся реки и ещё часа 2-3 пришлось дожидаться, чтобы кто-нибудь из городских обратил на него внимание.

К счастью, товарищество среди студентов в те годы ещё не было вопросом взаимной выгоды. Несколько ребят старших курсов появились у стен его полузатопленного жилища ближе к полудню, а многочисленные булыжники, торчавшие над поверхностью воды, не позволили спальному плоту быть унесённым далеко. В дальнейшем Ли Гао пришёл к разумному решению, приковав цепью место спанья к тому, что мнилось достаточно твёрдо державшимся в земле, однако это совсем другая история.

Оловянный таз был приобретён Ли Гао именно в студенческие годы и с совершенно утилитарными намерениями. Ли был вполне убеждён, что таз, обладавший большей площадью, однозначно удобней ведра. К тому же, таз был более круглым и более плоским, его было легче расположить в достаточно тесном помещении. Ли был даже удивлён и страшился того, что его товарищи уличат в нечестности, так как приобретён был таз практически за бесценок, выменянный на однодневный пропускной в университетскую библиотеку у дворника, ставшего, скажем по секрету, через несколько лет знаменитым писателем, снискавшим внимание в том числе и Западного мира.

И так Ли Гао решил, на счастье своё, совершив покупку, закрепить её прогулкой вдоль по Обменной улице к подножию Храма.

Минуя одну из не самых любопытных лавок, где вниманию богачей предлагались всевозможные предметы роскоши, аксессуары, украшения, изготовленные руками бедняков, Ли невольно задержался, обнаружив нечто совершенно притягательное в положении одного из "чучел"; так студенчество клеймило равно и завезённые из Западного мира манекены и женщин, занимающихся примеркой и дегустацией всего представленного в лавках товара с намерением не отпускать искушённого толстосума с пустыми руками.

"Чучело" выглядело непривычно живо. Среди поэтов использовалось, как помнил Ли Гао, слово "пышет", и перед внутренним взором читателя возникала не столько искусственная "царственная пышность", сколь "многообразие выражаемой природой силы", не столько помпезность придворных восхвалений - сколь трепетность первых признаний юного ума перед склонённой к нему ветвью вишнёвого древа. Ли Гао с трудом удерживался от того, чтобы не окликнуть неизвестную, однако любой громкий возглас в данных обстоятельствах казался ему проявлением невоспитанности.

По воле ли наития или управляемый силой очарования, Ли Гао приблизился к "чучелу", склонился на одно колено, поставил перед собой на пол новоприобретённый оловянный таз.

"Чучело" засмеялось, мгновенно сбрасывая с себя маскировку. Перед Ли Гао предстала Её Семилунность.

...

.Ianitor, indignum, dura religate catena,

difficilem moto cardine pande forem.

uod precor, exiguum est: aditu fac ianua parvo

oblicum capiat semiadaperta latus

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Снег тает, возвращая развеявшуюся было неопределённость. Вещи, упорядочившееся в один вечер, однажды утром разбредаются на 16 сторон, и человек, пробуждающийся посреди вещей, под одним углом, под другим - не имеет возможности дотянуться ни до одной из отлучившихся. Можно было бы заключить, что события, не развиваясь, складываются нередко по-Кржижановски; за чем скрывался бы, вероятно, второсортный фатализм, вроде того, что внушался массовым советским кинематографом.

В то же время, а какой фатализм мог бы считаться первого сорта? Старозаветный? Античный и трагический? Мифологических перипетий, так сказать, традиционно-веровательный?

Относительно последнего, вряд ли, поскольку фатализм требует цивилизованности и свойственной ей томления, как и соответствующего уровня развития литературы, чего-то, склонного к большим изыскам, нежели устное народное творчество.

Фатализм требует жертв, подобно моде. Фатализм с модой в принципе во многом сходны. Потому, наверное, будет ошибочным утверждение "фатализм сегодня в моде". Скорее наоборот, мода Наших дней отталкивается от оснований фатализма или находит в нём неистощимый источник, подпитывающий самую невообразимую вариативность товаров индустрии. Ради соприкосновения с фатализмом образа, воплощаемого и маскируемого модной одеждой, люди готовы к крайним психофизическим трансформациями, уподобляясь, к примеру, тем же "Монахам-волшебникам", неожиданно лаконично описанным Пу Сунлином.

С пересечением интересов фатализма и моды связано и распространение эзотерической литературы, предназначенной якобы для раскрытия "третьего пути" между сопротивлением Системе и смиренным сотрудничеством. Стоит иметь в виду, что никто в случае, например, шаманизма не говорит о "срединном пути", но об "альтернативе" ("альтернативная медицина"). Любопытно, что английская этимология alternate говорит лишь о происхождении части alter, в поисках же nare приходишь к самой обыкновенной латинской "ноздре". Из "ноздри" же можно вывести как ведическую, так и кокаиновую эпопею.

..Леонардо был прав, говоря, что у пятен плесени можно иной раз научиться большему, чем у созданий мастера

("Тринадцатая категория рассудка", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Ottobre 2020, Key in an Envelope, or Fortuitus et Epistolari

.Si deus ipse forem, numen sine fraude liceret femina mendaci falleret ore meum..

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

...

Милый друг, Вы обращаетесь ко мне с этой странной просьбой, и, будучи откровенной с Вами как ни с кем, должна признать, что не знаю, категорически не представляю, чем я могла бы Вам оказаться полезна в такие, без сомнения тяжёлые для всех нас времена!

Описанная Вами ситуация весьма прискорбна, даже пугающа, но, признаю, Вы повели себя лучшим из возможным, наиболее нравственно оправданным образом. Знайте же, Вам нечего стыдиться!

И в то же время, прошу Вас, милый друг, не забывайте о распространившемся при нашем регенте несправедливом суде, самоуправстве, том, чего ещё какие-то 7 лет назад и вообразить себя нельзя было на уличках самого провинциального из имперских местечек! Будьте же осмотрительны.

Возвращаясь к деталям, Вы пишете, что незнакомец приблизился к Вам со спины и Вам не удалось за всё время разговора рассмотреть его лица, верно? Если это так, то, простите, такой довод может вызвать большие сомнения в твёрдости Вашей памяти либо трезвости Вашего ума на момент встречи, дорогой друг. Как это возможно? Провести за беседой с человеком, при свете дня, пусть и погода была несколько пасмурна, пусть бы и лил проливной ливень, а лицо незнакомца было сокрыто обвисшими полями шляпы либо капюшоном, пусть даже на очках Ваших треснули оба стекла, отчего Вы потеряли возможность различать что-либо на расстоянии далее вытянутой руки - но ведь Вы не пишете ни о чём-подобном! Одно только "не удалось рассмотреть лица", "черты не запечатлелись в памяти". Стали ли Вы настолько невнимательны за время нашей разлуки или причина такой рассеянности кроется в чём-то другом? Вам остаётся только стать чуточку откровеннее, мой друг.

Далее, незнакомец доставал из внутреннего кармана драгоценные часы, так Вы пишете? Не попалось ли Вам на глаза наименование производителя? Возможно, Вам удалось рассмотреть какую-то особенность, не считая того, что позиции стрелки обозначались странными фигурами, не похожими ни на один из известных Вам алфавитов? В конце концов, простите мне эту фамильярность, как много языков Вам известны и как много букв и иероглифов Вы во власти угадать? Отличаете ли Вы один дальневосточный иероглиф от другого, арабский шрифт от индийского, или Ваши познания остаются на уровне кириллицы и латиницы, как было при последней нашей встрече?

Я, к примеру, не поймите только так, будто я хочу обозначить собственное превосходство - между нами, друзьями, оно и без того Вам известно - и в конце концов, почему бы не похвастаться, если это предназначено прочесть всего только одному человеку, если только почтальоны не взяли за привычку исполнять функции цензоров, шпионов и шантажистов; так вот я за время нашей разлуки успела освоить пять языков - испанский, немецкий, греческий, один из диалектов североафриканского арабского, название которого Вам ни о чём не скажет, и упрощённый китайский, то есть тот, на котором обычно общаются с иностранцами - это значительный бонус к четырём доселе мне известным. Как вам такая новость? На китайском я уже пробовала заниматься поэзией, скажу по секрету, хотя делиться этими попытками ещё рановато, тем более, что я сомневаюсь в том, что Вам могут быть интересны поэтические труды, материалисту эдакому.

Вы, верно, и запамятовали о том, с чего начались наши встречи. Такая уж у Вас, учёных мужей, натура, что поделаешь!

Но к деталям, милый мой: третьим действующим лицом в описанных Вами обстоятельствах была женщина, и, судя по Вашему описанию, довольно лёгкого нрава женщина, легкодоступная, не лишённая глубина, однако и слыхом не слыхавшая о самодисциплине. Возможно, я и ошибаюсь, друг мой, в ответном письме буду ждать признания правоты и проницательности либо уличения в ревности и предрассудках, не иначе.

Так вот, эта женщина, по Вашим словам, держала в левой руке какую-то статуэтку - Вам, как и в случае с лицом незнакомца, не удалось рассмотреть, к какой культуре могла бы принадлежать статуэтка, однако Вы твёрдо уверены, что была она деревянной и довольно-таки тяжёлой. Позвольте же, не отходя от весов, узнать, как Вам удалось определить её вес? Только по напряжению женской руки? Или всё-таки Ваши руки прикасались к фигурке и так Вам удалось заодно определиться с материалом.

Наконец, ещё один важный момент - отчего Вы так убеждены, что незнакомец и женщина не были знакомыми? Если Вы состояли в определённых отношениях с описанной мадемуазелью, что достойно не более, чем жалости в моих глазах, если отношения таки состоялись, и Вам не приходилось встречать её никогда прежде в обществе незнакомца - это не может быть доводом в пользу отсутствия взаимоотношений, подобных Вашим, у Ваших "добрых собеседников". Если же Вам удалось по каким-то специфическим моментам в их общении определить, что они не пытаются разыграть Вас, изображая незаинтересованность в соседе\соседке - я не смогу никак ни согласиться с Вами, ни развеять Вашу убеждённость. Потому, если это возможно, опишите мне более подробно, как незнакомец и женщина вели себя по отношению друг к другу. Полезным может оказаться что угодно - поза, поворот тела от или к собеседнику, жестикуляция, определённые слова и паузы между словами, что покажется Вашей памяти знаковым.

Вот, слышу, что матушка зовёт меня из нашего сада. Сегодня очень подходящий день для ухода за цветами, в частности, розами; маме это лунный календарь подсказал. Сама я, конечно, стараюсь не обращаться за рекомендациями к таким источникам.

Ответьте как можно скорее, мой дорогой. Ваша, Ключница.

...

Тайна всегда хрупка и ускользающа. Тайну невозможно ухватить, тем более - растянуть, одеть в её облачения нечто тривиальное, накрыть тайной то, о чём не хотелось бы знать. Напрасны старания мистиков - их тайны слишком толсты, их тайны дородны, страдают многословием и нередко синдромом Туретта - для диагностирования последнего не стоит дожидаться того, что мистик буквально Вас грязью обольёт, вербально унизит тех, кто заслужил уважение в обществе мистиков; достаточно обратить каждый его непрозрачный литературный оборот - многоэтажной кабацкой руганью, слышанной, без сомнения, не раз, и в своё время, Шарлем-Пьером (едва ли не названным минутой ранее "Жаном") в припортовых заведениях самой разнящейся репутации.

Мистики - те ещё туреттики. Чем толще том, тем запущеннее болезнь.

В ином свете с тем предстаёт и Sygdommen til Døden. То бишь, в чём корень влечения к объёмному произведению, претендующему на систематическое изложение некой системы по добытию мистического опыта непосвящённым (и в принципе не имеющим ни возможности, ни желания посвящать себя чему-либо, кроме видимого и ежедневно обновляемого горизонта)? В чём, если не в..хм, назовём это "страхом перед жизнью", тяготами, связанными с последней и усилиями, выдвигаемыми жизнью среди требований ищущему её внимания, соучастия, соприкосновения с нею.

А если немного склониться в сторону собственного эссе, касаемо "нужды, испытываемой миром относительно болезни и больных"? Тогда вполне объяснимо и "возрождение" или распространение всего многообразия (со всей полифонией их вариаций) духовных учений - даже если любой благоразумный гуру возьмётся отрицать мистическую сторону продвигаемой им духовной марки. 

Впрочем, это очередная порция спекуляций, требующая своевременного пресечения со стороны человека, заварившего автору чай (пусть этим человеком и поныне выступает сам автор).

...

.Да услышится, да прозвучит громогласно то, что сказано шёпотом в придорожной вечереющей чайхане за пиалой зелёного чая

("Притчи и песни дервиша Ходжи Зульфикара-девоны", Тимур Касимович Зульфикаров, 1991)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Typology of Motherhood

.Comme un flot grossi par la fonte

Des glaciers grondants,

Quand làeau de ta bouche remonte

Au bord de tes dents..

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

Есть совершенно исключительный тип молодых матерей; даже если держать в уме простое знание того, что любая из матерей, пока они молоды, может считаться совершенно уникальным явлением. 

Однако говорить о "любой" - значит, не говорить ни о ком и о каждой, то есть не предоставлять вниманию читателя совершенно той информации, что способна освежить читательское же замшелое "чувство собственной важности". Последнее в случае автора будет разрастаться, подобно растительности на дне Индийского океана, вне зависимости от того, сообщит ли писатель то, что желает и в желаемой форме, или предпочтёт утаить какую-то часть, прибегнув к иносказательной манере повествования. Это необходимый риск, на который писателя толкает в первую очередь как раз то, рост и влияние чего риск питает.

Так вот, упомянутый тип матерей (да простят мне матери и то, что полная типология едва ли сформирована на 1\5432101248 - никак не менее 5 миллиардов женщин на нашей планете, правда ведь?): признать их не трудно - этому может способствовать как чашечка крепкого зелёного чая (с соцветием бессмертника, к примеру), так и разворачивающиеся перед сочинителем лирические пейзажи, натюрморты, групповые и индивидуальные портреты, экспозиции и просто "виды" (имеющие отношение к "типам" лишь постольку, поскольку всё в мире может оказаться однажды взаимосвязанным - и после главное уметь развязаться).

Детская площадка, прилегающая к жилому зданию периода царизма, выкрашенному в бледно-зелёный цвет, каковой мог бы быть и неприятным, будучи обнаруженным на одной из частей хорошо известного исследователю тела.

Фигуры, творческую фантазию авторов коих нельзя назвать неподражаемой - то есть не подражающей, не вдохновляющейся заморской мультипликацией (с середины 90-ых и до середины же 00-ых), вступают в культурное противостояние со всем видом строения, и без того мучимое многочисленными внутренними конфликтами (стеклопакеты, кондиционеры, прочее), переживая однако их с истинно царственным достоинством.

Фигуры располагаются на детской площадке, окруженной автомобильной стоянкой, круглогодичными кустами непонятного происхождения и пятью скамейками. Фигуры состоят из нескольких переплетающихся горок и лесенок, увенчанных истерично хохочущей кошачьей головой. С недоступной благородному взору бледно-зелёного здания стороны восседает, раскинув ноги в стороны (платье, к счастью, ниже колен) и воздев очи горе, расплывшись в полнейшем безразличии к культуре улыбки, никто иной как Алиса; правда, из какого-то другого Зазеркалья.

Молодая мать приближается с севера, толкая перед собой пустую коляску; дитя уже вовсю прыть мчится к одному из многочисленных чудищ современной столичной скульптуры. На плечи матери накинута джинсовая куртка, на спине - белый квадрат с чёрными контурами и четырьмя словами, одно из которых английское icon, другое - фамилия то ли итальянского, то ли французского, то ли вовсе "янки" модельера. На стройной фигуре, радуя и глаз и прочие органы чувств, одето светлых тонов (цветочное? птичье? лиственное?) платье, наполовину прикрывающее голени. На стопах - серо-голубые кеды (осеннее небо, отражающееся в лужах на асфальтированной дороге).

Если сказанного доселе недостаточно, то лишь указание на одну из принимаемых молодой матерью поз - может послужить основанием для формирования совершенно отличной от описываемой (и несуществующей) типологии. Молодая мама обнимает ладонями локти, держа руки перед собой так, будто на них мог бы мирно почивать младенец - сестра или брат-близнец того самого беззаботного создания, взбирающегося на глазах у матери по одной из чудовищных лесенок - к одной из неочищенных от погодных условий, следов птичьей жизнедеятельности и других природных катаклизмов, горок.

Перед молодой матерью маячит изношенного вида отец другого ребёнка. Отец снимает видео, или даже проводит прямой эфир при участии собственного чада, мельтешащего за спиной одурманенной Алисы, возможно, никогда не бывавшей в Зазеркалье.

Перед молодой матерью, что прелестно, не возникает нужды в такого рода "социализации" своего ребёнка. Она наблюдает за мужчиной даже с некоторой тревогой, опасаясь, возможно, за здоровье не только собственного, но и других детей, кому не посчастливится оказаться на пути оператора-любителя либо его потомственной модели.

К несчастью, уберечь всех детей молодая мама не может, а обращение к мужчине, ведущему съёмку - чревато потерей тем всего дарованного ему патриархальной системой достоинства. Не остаётся ничего другого, кроме как позвать малютку и отправиться в прогулку по пыльным, забитым автотранспортом и дымящимся от самодовольства ходячим тайм-менеджментом улицам, разогретым сентябрьским светилом - к одной из отдалённых детских площадок, надеясь на лучшее, но готовясь к столкновению с ещё более неприемлемыми манерами.

Дай такой матери волю - она весь город готова обойти в поисках спокойствия и безопасности. Что весьма поэтично.

Ещё один момент - такие матери, что является и отражением их пышущей молодости, всегда чувствуют кто и с какой стороны обратил на них внимание. Правда, чувство не даёт им распознать намерения новоявленного поклонника их материнского таланта, а это для последнего чревато самой мерзкой клеветой.

...

Отрывки из произведений, как одновременно следующая и предшествующая ступень в развитии цитаты - призваны нередко не столько дополнять авторский текст, сколько приоткрывать несущественный для произведения, но не менее властный мир, то, чего не коснулось по той или иной причине повествование, но о чём следовало бы сообщить из простого уважения к читательскому дарованию. Таким образом писатель хочет будто сказать, что читателю есть, чем ещё заняться, кроме как разбрасываться временем, из разу в раз доказывая себе и окружающим свои уникальные способности в употреблении предназначенного к употреблению.

Поэзия, к примеру, хорошо справляется с таковой задачей, когда предшествует или наследует пусть не хвастающейся лиричностью изложения прозе.

Церера, чьи дни давно миновали, Овидиева Церера, пробуждаемая с каждым повторением её имени одарённым пелигном - возвещая о себе словами поэта, обращающегося к ней с вопросом; Церера, судя по всему, Противоречивая, что весьма и непозволительно человечно, лишает в её дни последователей возможности предаваться исполнению эротических фантазий - и это вдруг оказывается связанным (неразрывно ли?) с импровизированной типологией материнства! Выводы могут быть очевидными, а могу скрываться за мнимой доступностью. Как никогда актуален лакановский Che vuoi?, к сожалению, впервые обнаруженный у Жижека.

Ответ мог бы содержаться в цитате Бодлера, его La Serpent qui danse, однако, перефразируя всем известного Сигизмунда: "Иногда пролог - это только пролог".

.Flava Ceres, tenues spicis redimita capillos,

cur inhibes sacris commoda nostra tuis?

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Unscientific Fiction

Чем ближе мы подходили, тем выше становилось дерево. Тем сложнее было сориентироваться, поскольку город, или то, что показалось нам городом (разбитой ударом мяча пирамиды из консервных банок в глубине гипермаркета, окажись увиденное нами на расстоянии 15 футов от вытянутой в сторону удара ноги) на расстоянии около 40 миль - теперь полностью был скрыто гигантской листвой, формой и издаваемым шелестом напоминающей тополиную, только покрытую то ли инеем, то ли пеплом, то ли какой-то разновидностью паразитов.

Откуда взялось три будто не слишком совместимых варианта? Для инея необходим мороз, для пепла - жар, для паразитов - влажность; однако по мере приближения к дереву, с тех пор как мы стали двигаться в его тени - ни холод, ни зной, ни влага, ничто не преобладало, но трудно объяснимым образом сочеталось, образуя, по крайней мере, в нижней половине дерева своеобразное температурное поле, граница коего, случайно ли, совпадала с границей тени, отбрасываемой деревом в ту сторону, что на нашей родной планете назвали бы Севером.

Возможности выбраться из тени, впрочем, чтоб убедиться в правомерности наших теорий, не было, так как по сторонам путь наш был отрезан довольно крутыми спусками заросшими низкорослыми кустарниками, покрытыми мелкими жёлтенькими цветочками; а о живности, предположительно населявшей такую местность, живности, без сомнения, являвшейся частью мифологии местных племён, - о живности мы были наслышаны, и услышанное заставило бы храбрейшего из авантюристов (каковых среди не нас, к тому же не нашлось) предусмотреть все возможности избежания пересечения этой местности не только пешком, но и в бронированном панцире скарабиля.

Дерево перекрывало собой 5\8 небосвода, когда одному из нас (вероятнее всего, скальду) послышалась мелодия, доносившаяся из-за камней, сваленных в кучу, чуть выше роста среднестатистического бигфута, напоминающую о цветке чертополоха (к несчастью, такова специфика мышления землян - находить аналогии из родного мира и только после давать определение новой форме, что послужило поводом для многих конфликтов при первых дипломатических миссиях в Созвездии Трёх Близнецов). Вскоре было обнаружено пропущенное сообщение от находившегося на расстоянии 4 миль впереди следопыта, уведомлявшего нас, что между камней разбит лагерь, откуда доносится приятная на слух музыка (скальду мелодия напомнила о слышанных в юности "застольных флейтах" Георга Филипа Телемана - скальд не стал объяснять, впрочем, чем отличается "застольная" флейта от "обычной") и удивительный аромат (по словам следопыта, его обоняние и пробудившаяся животная алчность стали причиной того, что он не спешил докладывать о находке).

Делегация из трёх, в том числе и автор этих слов, двинулась к камням. Поскольку скальд предпочёл услаждать слух "застольными флейтами", не будучи приглашённым за стол, а следопыт, вероятнее всего, отдавал предпочтение следам, что останутся после нашей встречи, нежели непосредственному участию, никто из нас троих не обладал достаточно острым слухом либо обонянием, чтобы отличить игру ветра между камней - от флейты, устойчивый запах влажной древесной коры и скальдовской снеди - от аромата, способного вызывать удивление и пробуждать инстинкты. Таким образом, приближались мы невооружёнными.

- Я бы попросила вас держаться того точки, которой вы сейчас достигли, дорогие мужчины

В женском голосе прозвучало такого рода упоение властью, что мускульная сила всей делегации едва не подвела оную к падению лицом в сладковатую дорожную пыль, что становилась глубже по мере приближения нашего к каменному чертополоху. Что касается сладости - пыль обладала и повышенной летучестью; к примеру, автор данного опуса, совершенно случайно проглотив одно облачко, с тех пор перестал прикрывать лицо вовсе и даже время от времени норовил глотнуть облачко погуще, чем, без сомнения, грешили и каждый из членов делегации.

- Видите ли, я не одета

Первое, что донеслось до моего слуха была отчаянная ругань капеллана, сменившийся вздохом его же восхищения, как энтомолога-любителя. Первое, что я ощутил - это легчайший холодок от того, что эфемерная тень другого живого существа легла на меня, находившегося в тени гигантского дерева. Первое, что я увидел - приближающаяся к моему лицу, моим глазам бабушкина ладонь.

Спустя несколько месяцев, конечно, всё описываемое представляется продуктом галлюцинирующего ума, - однако неопровержимые доказательства в виде нескольких не самых удачных, но прошедших не одну экспертизу с тех пор, снимков, а также того, что традиционно принято называть "артефактами" - со всем этим любой желающий может ознакомиться в любой из дней недели, в любое время суток, просто приблизившись на расстояние вытянутой верхней конечности взрослого земного орангутанга к главному ознакомительному экрану (не все приезжие, к сожалению, осведомлены о том, что рекламные щиты на расстоянии от 3 футов - ознакомительные экраны до 3 футов, предоставляющие всю необходимую информацию из Галактической энциклопедии небылиц).

..Comme l'ambre, le musc, le benjoin et l'encens,

Qui chantent les transports de l'esprit et des sens

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

Возможно, куда более актуальной в свете вышеозначенного текста оказалась бы цитата из La Géante, однако акцент таки сделан на аромате, а где искать ароматы, как не в Correspondances (правильный ответ, даже если вопросительный знак отсутствует - повсюду).

Чтение Бодлера требует многих жертв, если человек желает вполне сблизиться с автором и его эпохой - эти тривиальные слова, применимые к слишком многим произведениям, которые предлагает нам "Чёрный рынок", не должны были прозвучать в данном формате, и можно вздохнуть с облегчением, поскольку они всё-таки не прозвучали.

Запахи играют доминирующую по отношению к зрительным либо слуховым впечатлениям роль в жизни автора этих слов. Преимущество это проявляется при воспоминании - легче и отчётливей может стать доносившийся запах, менее подвластный игре воспалённой фантазии, нежели образы и мелодичность (то есть всё, что связано со звуком - ничто не мелодично, а мелодичнее всего прочего подчас бывает тишина).

Запах, к тому же, эротичнее тактильных переживаний, а "эротомания", вероятно, с лёгкостью может быть прослежена в попытках литературной импровизации или свободной лирики (лирики, пытающейся освободиться, если быть скрупулёзным - и прежде всего от автора).

Шарля-Пьера Бодлера полезно читать для здоровья.

.Когда сердце не заполняет вселенной и мироздания, не одушевляет и не одухотворяет их, то голова начинает требовать себе такую долю бытия, что даже под бога подкладывают фольгу..

(III отдел, II чтение, VIII предостережение, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804) 

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Mi-mo-ma

Она зарыла семя миндальное в том месте, где ещё 15 лет назад стояла церквушка, на службы которой съезжались люди со всей страны.

Если верить легендам, в этом самом месте около 400 лет назад устроил привал бродячий монах, сопровождаемый несколькими воинами из местных племён.

Конечно, каждое племя считало, что это были воины из их числа, но находились и более рассудительные личности, объяснявшие существующие ныне межплеменные союзы и casus belli тем, что монах избрал в сопровождающие одних и отказал другим. Любопытно, что никто в принципе не пытался перекладывать ответственность на плечи монаха (чьё имя до поры до времени обречено на безвестность) - в вину добившимся престижной роли сопровождающих же вменялось применение древних заклятий, в то время как табу на любую магию, не считая целительной и добываемой с помощью природных ресурсов, легло ещё за 300 лет до появления монаха в этих землях.

Выкапывая небольшую ямку, объёмом сравнимую с большим пальцем, она держала землю в левой ладони.

Будучи левшой, она справилась бы с задачей куда быстрее, если бы последовала своей привычке, но ритуал традиционно выдвигал требования, противоречившие природе того, кто прибегал к его помощи. Будь она правшой - землю пришлось бы держать в "сильной" руке, так как почерк шамана, не смотря на поверхностное сходство с почерком Дона Лимона, одного из двух лекарей на ближайшие 500 миль, кто имел за плечами несколько лет столичного университета (факультет негласно признавался медицинским) и какое-никакое подобие диплома, в гордом одиночестве, заключённое в чрезмерно пышную позолоченную раму, висевшее точно над его головой, когда он принимал не смертельно больных пациентов, и переползавшее на стену у кушетки, когда порог его дома (и места работы) переступали ипохондрики, истерики и просто мнительные персонажи, каких в на те же 500 миль соотношение было 5:1, то есть 5 кандидатов на 1 смирительную рубашку.

Второго из двух врачей звали Мастером Фу.

Перед тем, как оказаться с миндальным семенем в кулачке в "святом месте", на удивление любителям народной мудрости пустовавшем с тех самых пор, когда последний камень из фундамента церквушки был вынесен проходившими мирным маршем к метафорическим стенам столицы марксистами, она посетила обоих лекарей; и только один из них, Дон Лимон, смог дать ей более-менее ясные рекомендации (выписывание рецептов, по мнению местных властей, попахивало колдовством).

Мастер Фу отделался красноречивым молчанием, к чему он прибегал едва ли не в 99,5% случаев, когда к нему обращались за советом или в надежде на объяснение каких-либо естественных для человеческого организма (а значит и личности) процессов. В ответ на 0,275% Мастер многозначительно фыркал и протягивал трясущейся рукой какой-нибудь из окружавших его предметов, назначение которых с трудом можно было определить самостоятельно, отчего многие люди начинали откладывать деньги задолго до обращения к Мастеру вовсе не потому, что услуги его были дорогостоящими, а лишь для того, чтоб своевременно добраться до ближайшей антикварной лавки или даже столичного музея, где можно было обратиться (за символическое вознаграждение) к гиду или даже директору для прояснения функции полученной от Мастера вещи.

А денег Мастер Фу не брал, как и Дон Лимон.

Сидя на успевшей охладиться земле в наступающих сумерках, отойдя на полагавшиеся 70 шагов к северо-западу от места "захоронения", она пыталась найти рифму для выдуманного её младшим братиком словечка, чтобы позже удивить его колыбельной.

.Мимоза - религиозный символ уверенности в воскрешении... Символ недотроги

("Полная энциклопедия символов", Санкт-Петербург, "Сова", 2006)

Даже если отойти от того, что эта краткая справка может быть выдернута из различных источников, информация в каких не должна быть соотнесена в принципе, если человек хочет придерживаться хотя бы мало толики правдоподобия в рассуждении - всё же: что общего между воскрешением и недотрогой?

На ум приходят довольно пошлые вещи, в том числе с лжепророками и мнимыми святыми, однако если не обращаться к любимому ими дискурсу, то всё-таки "уверенность" подразумевает некую непоколебимость и гарантию - надёжное следствие даже при эфемерности причины. Или я не прав?

Важна, впрочем, не правота, а поиск - не то, что обнаружилось, с чем смирились и чего придерживаются, чтобы не сойти за безумцев, но - то, чему, возможно, никогда не суждено быть открытым, то, что не имеет формулировки, способное разговаривать языком метафоры и лжесвидетельства, не успевающего заслужить звания поэзии прежде, чем быть растворённым в низком чувстве смирения перед недостаточной мощью авторского дарования.

Уверенность в воскрешении делает человека неприкасаемым, но недотрога мнит собственную неприкосновенность - и воскрешение недотроги возможно лишь к состоянию неприкосновенности, но не чистоты, в отличие неприкасаемого, воскрешение для которого является первой и последней надеждой на соприкосновение с однажды утерянной невинностью.

Из рассуждения такого можно сделать вывод, что среди политиков в действительности слишком мало, чтобы это могла учесть статистика, "верующих" - и избыточное число - в свою очередь, отсутствие при таком соотношении не может быть учтено статистикой - недотрог.

Одним словом, несчастные люди?

Как бы назвать их, чтоб одним словом?

.E capii perchè un gatto, accovacciato su la porta di casa mia, fosse scappato quando gli fui vicino

("Bestie", Federigo Tozzi, 1929) 

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, 15.2 miles

Есть люди выносимые, есть выносимые с трудом, есть невыносимые люди, и есть родственники (parente, kin).

Если по порядку, люди выносимые (persone sopportabile) - те, чье поведение по отношению к тебе, окружающим тебя людям, твоим близким, требует с твоей стороны известного рода психологической стойкости. В идеале, достаточно оказывается уже существующей устойчивости (или сопротивляемости) для того, чтобы без не растрачивать энергию на реакцию (имеется в виду такая, что была бы заметной для тех, чья персона в реакции нуждается). Нередко, впрочем, приходится совершенствоваться, не отходя от кассы.

Совершенствование, не смотря на пафос маскируемого этим словом содержимого, состоит всего-навсего в настойчивом дружелюбии либо безразличии, которое ты проявляешь по отношению к выносимому человеку. Что важно, ни в коем случае не стоит опускать рук, поскольку выносимый человек всегда может удивить - чаще всего в тот момент, когда он перестаёт испытывать нужду в отношении твоего внимания (обнаруживая более доступные и "благодарные" субъект-объектные отношения либо встречая человека выносимого, что требует от него перераспределения энергии и оборонительной тактики), начиная "просто общаться". Конечно, не демонстрируя при первой подходящей возможности - желания "просто общаться" и удовольствия, получаемого от "просто общения".

Любопытное чувство, сочиняешь на ходу, а чувствуешь, что сдаёшься с потрохами.

Далее, выносимые с трудом (sopportabile malapena). Любопытно, что в данной категории отсутствует существительное, одушевлённое "люди" - не по причинам столь желанной и в такой же степени недостижимой мизантропии, а лишь в соответствии с (предательским) сиюминутным капризом действовать в соответствии с заповеданиями Уильяма из Оккама. То бишь, очевидно, с одной стороны, что речь идёт о людях и далее, если прежде она касалась их природы непосредственно.

С другой стороны и с нового абзаца - выносимые с трудом потому-то и требуют приложения усилий, чтобы стать выносимыми, что в определённый (и крайне опасный) момент ты перестаёшь различать в них себе подобных; пусть это будут "подобные, поставленные в невыносимые условия труда", а потому чувствующие себя обязанными внести толику невыносимости в жизнь совершенно посторонних людей (отчасти чтобы нельзя было оказаться уличёнными в предрассудках).

В чём опасность упомянутого момента (?)  - назовём его "точкой утерянной идентичности" (ТУИ). Ответ на вопрос того рода, какому свойственно вызывать муки разве что у завзятого ипохондрика, лежит буквально перед каждым на только минуты 3 назад блиставшей чистотой тарелочке в бодрые (мечта едва ли не всего летнего времени) 7 утра; если есть силы и желание питаться тем, что с такой лёгкостью может запятнать, достигшее (двигаясь по наклонной либо восходящей) уровня бытового, совершенство - значит, последствия того выносимые с трудом (люди) перестанут в твоём восприятии соотносится не только с современниками, но и с (идеализированным) человечеством - не грозят ни тебе ни с трудом выносимым (нелюдям).

Следуя классификации, черёд теперь за невыносимыми людьми (persone insopportabile). И прежде, чем продолжить экскурс в сферу несуществующей "науки о душе", надо сделать одну оговорку: невыносимые люди - это по сути те же люди, что представлялись выносимыми, но, к сожалению, принципиально не имеющие расположенности к удивлению (как испытанию, так и провокации).

Экспертам подобное разграничение может показаться поспешным и неоправданным глубиной или авторитетом, но, в конце концов, на каждого эксперта - достаточно омерты (omerta is healthy for experts).

Невыносимые люди, таким образом, находятся в процессе постоянного становления - в этом их можно уподобить (воплощённому) идеалу социалистической революции. Отсюда невыносимость "истинной" революции (insopportabile della sincero rivoluzione). Поскольку что (what, che) может знать человек об истине и может ли он осмелиться воплощать её в таком эксгибиционистском акте, в такой безвкусной театральщине, как общественный переворот?

Невыносимых людей, другая оговорка - не следует сравнивать и с выносимыми с трудом, так как невыносимость невыносимых даёт совершенно однозначно понять, что на измышление таких тварей не сподобилась доселе ещё ни одна христианская душа (а значит, в природе их не существует).

.Similiter etiam per tales propositiones: "Sortes est homo", "Sortes est animal", non denotatur, quod Sortes habeat humanitatem vel animalitatem, nec denotatur, quod humanitas vel animalitas sit in Sorte, nec quod homo vel animal sit in Sorte, nec quod homo vel animal sit de essentia vel de quidditate Sortis vel de intellectu quidditativo Sortis.. (Metaphysica et ethica: Theologia naturalis, Guillemus de Ockham)

Что касается родственников - одного их имени достаточно, чтобы не прибегать к определению класса.

Например, Эрнст - он может быть близок тебе духовно и одновременно с тем регулярно искать возможность для "столкновения интересов" ( в чём ни он, ни ты не имеете заинтересованности - а повторяемость опыта почему-то не формирует закономерности, по крайней мере, вы вдвоём закономерности отчаянно, и закономерно, сопротивляетесь).

Или другой пример, Клара - ты находишь в ней искреннее понимание наиболее многослойных из своих умозаключений, и в то же время - не можешь назвать себя человеком, способным терпимо относиться к суждениям Клары, если они не укладываются в твоё (достаточное капризное, то есть непостоянное, исполняющее роль в том числе и маски, за которой скрывается полнейшая растерянность (perplessità) и такая же очарованность (delightenment) необъяснимостью продолжающегося уже треть века странствия) миросозерцание.

И Эрнст и Клара - родственники. Люди, с которыми тебе необязательно жить, чтобы испытывать раздражение с первыми лучами практикующего вместе с тобой солнца. Люди, стремление освободиться от ежедневного общества каковых не превращает их в отщепенцев твоей планеты, а скорее наоборот - к вечеру начинаешь ощущать себя изгнанником планеты, принадлежащей им. В чём-то перекликается с трагедией остракизма у древних греков.

..страдания не отбрасывают таких отчётливых теней, как деятельность, почему так трудно бывает рисовать женские характеры (№60, Москва, "Искусство", 1981)

..и потому женщины в Наше время куда активнее мужчин вмешиваются (да простят мне уважаемые и почитаемые именно этот использованный глагол) в общественную жизнь.

Значит, женские характеры рисовать стало легче?

Отчасти, но только до тех пор, пока мы рисуем мужские характеры, погружая их в женски прекрасное тело.

Поскольку, сколь бы активно не проявляла себя женственность - лишиться с страдания она оказывается неспособна, а только дать это страдание иное, неузнаваемое наименование (nome irriconoscibile). К примеру, борьба, право, свобода, личность, время, момент.

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Frameless

- Молодой человек! (придерживает шляпку, не смотря на полнейшее отсутствие ветра)

- Да? (резко останавливается, выглядит нежеланно растерянным, волосы в беспорядке, медовая вода в сумке на боку успела вспениться, а пол-плитки шоколада начали таять)

- Не могли бы вы сделать для меня одну фотографию? (женщина, без сомнения, знает, что не получит отказа, но всё ещё не может рассчитать, что приобретёт в случае согласия)

- А, конечно. (поворачивается, обходит газон и идёт навстречу женщине с лишённым и намёка на благожелательность или эмоциональность в целом лицом)

- Где, вы думаете, было бы лучше? Можно у этого мостика, здесь. (Указательный палец, соблюдая формальный авторитет, обращается своим наиболее активным концом к металлическому мостику, выкрашенному в белый цвет, краской, имеющей свойство при частой смене погодных условий, отслаиваться и не всегда мелодично опадать)

- В какую сторону? (Как-то по-рыбьи вертит туловищем и головой, пытаясь сориентироваться в желаниях незнакомки)

- Мне бы хотелось, чтобы была видна вода. (Естественно, ожидается проявление инициативы со стороны фотографа, предположительно способного заниматься монтажом не только с помощью технических новинок, но и владеющего столь популярной одно время "уличной магией")

- У мостика воды видно не будет. (И он ничего не может поделать с таким несчастьем)

- Ладно, давайте. Держите камеру. (Женщина протягивает телефон, заботливо указывая, что и где нажимать)

- Ага. (Отходит, наводя телефон на женщину, совершенно не обращая внимания на особенности её телосложения, принимаемое положение, выражение лица)

- Получилось?

- Моя тень попадает в кадр, можно попробовать горизонтально. (Переворачивает кадр - а вместе с ним и модель, набережную, горизонт)

- Нет, я хотела вертикально. (К сожалению, властности в голосе незнакомки недостаточно для того, чтобы фотограф оказал ей сопротивление)

- Секунду, ещё один снимок. Так, посмотрите. (Ждёт, пока женщина приблизится, протягивает ей телефон, касаясь обладательницы не затрагивающей ячеек памяти периферией зрения - солнцезащитные очки способствуют поддержанию иллюзии контакта)

- Как это вы сделали фото таким объёмным, ладно попробуем "живой фокус". Держите. (Отдаёт телефон, возвращается к мостику, становясь чуть ближе, скрестив ноги, облокотившись на перила)

- Хорошо, сейчас. (Заключает всю фигуру целиком в рамки фотоснимка, старательно избегая вмешательства солнечного света упорно пытающегося без особой на то необходимости согреть его хребет, скрытый под голубого цвета стами процентами хлопка)

- Как? (В голосе не слышится ни нотки нетерпения - гораздо позже возникшее впечатление говорит о том, что женщина могла провести в десятки раз больше времени за добычей желанного фотоснимка в компании текущего либо любого другого молодого человека)

- Подождите. Готово. (Показывает фото приблизившейся модели)

- Да, тень попадает. Я не отвлекла вас, вы будто спешили?

- Нет. Это Ваша тень. (Это замечание осталось незамеченным в той же степени, что и обладательница тени)

- Давайте вы попробуете с той стороны. (Указывает на другой берег отсутствующего водоёма, над которым предположительно перекинут наличествующий мостик)

(Молодой человек молча шагает через мостик, чем-то напоминая со стороны цаплю, у которой на глазах высохло единственное на ближайшее сотню миль озеро)

- Снимайте. Солнце, наверное, мешает, да? (Предполагала ли женщина возможность такой помехи прежде, чем выказать желание, остаётся загадкой)

- Нет, если.. Взгляните. (Тень самодовольства скользнула по лицу молодого человека - или это пролетающая ворона, к лапке которой прилипла длинная-предлинная, крепка-прекрепкая, однако довольно антикварная паутина?) 

- О, как хорошо получилось! Ещё раз не могли бы вы? Так, чтобы ножки были видны. (Трудно рассудить, каковы были намерения женщины, обращающей внимание на собственные ножки, с лёгкостью обнаруживаемые и на нескольких предыдущих снимках - однако после этих слов что-то таки шевельнулось, на краткий, незапечатлимый миг, в подсознании молодого человека)

- Так точно солнце помешает. Виден только силуэт. (Присев на одно колено, пытается навести фокус так, чтобы силуэт был высветлен)

- Жаль. (Для ножек силуэт - это слишком мало)

- Вы могли в редакторе потом обработать.

- Нет, качество уже будет не то. Извините, если отняла много времени. (Достаточно миловидное смущение, искреннее либо лишний раз доказывающее прагматичность незнакомки, прослеживается в интонации её голоса)

- Ничего. (Порывисто разворачивается и в механично восстановившемся темпе удаляется в сторону волнореза)

И только оказавшись в полутора километрах от места недавней встречи, понимаешь, что человек-то, обратившийся к тебе с просьбой, так и остался незамеченным (unrecognized, inosservato), не смотря даже на то, что просьбу этого человека (весьма привлекательной, можно сказать, зрелой женщины - и зрелой не означает вовсе каких-либо возрастных ярлыков) ты отчасти (в той мере, в какой позволил собственному "преосвященству" уделить толику уже устремлённой навстречу воображаемым тропам энергии) выполнил.

.Ed io, per guardarla, una volta, buttai giù, urtandoci, una gabbia con un merlo.. ("Bestie", Federigo Tozzi, 1917)

Чувствуется некая обречённость (desperazione),  в сознании выбора, сделанного однажды - даже если таковой представляется постороннему чем-то обыденным (тебе-то, как выбирающему, известна периодичность и категоричность принимаемых решений). Выбора в пользу дела (matter, questione), противовес какому составляло (и продолжает составлять) знакомство (affair, relazione/avventura).

Однако временным можно счесть любое знакомство - до тех пор, пока тебе не открывается "обратная сторона", ты выстраиваешь отношения с человеком, исходя из связующих ваши позиции в мире элементов - однако "истина" непременно укажет на то, что:

- нет, не было, не будет никогда никаких "позиций"

- любая "связь" является частью сценария, о котором не имеет понятия партнёр

- ни один из партнёров не находит достаточно уважения к себе и другому, чтобы признать  как неправоту участников, так и неправдоподобность (платоническую) самих обстоятельств

Временным должно быть дело - "жалость к себе" (autocommiserazione, yup) не позволяет назвать его таковым иначе, кроме как прилюдно.

..женщины..бесшумно, словно солнечные часы и подсолнечник, отмечают движение солнца, вместо того, чтобы громогласно объявлять время, как башенные часы и состоящие при них трубачи (№58, Москва, "Искусство", 1981)

Молодой человек, вероятно, оказался бы не в предполагаемой незнакомкой степени "молодым", кабы она оказалась хоть чуточку настойчивее в том, что является продуктом не более, чем чертой (пусть проявляющей одну из высочайших активностей) психологического портрета молодого человека - плодом фантазии и капризом. Любой выбор однако предполагает и собственную альтернативу - это не обессмысливает принятие решения, но последнее делается более настоящим, сохраняет свою связь с течением жизни, а не только фамильное сходство с без труда искажаемым историческим моментом.

"Agenda di un Impostore": fine di Iuglio 2020

Женщина обречена на узнавание (riconoscimento, recognition).

Находясь в толпе, сталкиваясь с тактичными незнакомцами (стратегически безнадёжными), она ощущает странный прилив энергии, внушающей (не навязчивостью, не научением, а проницательностью, степенью проницания) женщине уверенность в том, что такого рода энергия неспособна принести какой-либо вред её здоровью либо рассудку (чёрт возьми, да и карме она не повредит!).

Приливное чувство сначала может вселить тревогу (suspense) - того сорта, когда тебя беспокоит возможность того, что при встрече с дорогим человеком всё, на что у тебя в итоге достанет сил и навыка - это (второстепенная, второсортная) роль сопровождающего (телохранителя как хранителя плацебо) для персоны, ценность которой ничуть не принадлежит и не могла бы принадлежать тебе ни при каких обстоятельствах (включая героические, преступные, терапевтические) - наподобие кинематографического решения, когда "закадровому голосу" постановщиком предоставляется место в кадре (нередко - постановщик предоставляет место самому себе, для чего ему прежде надо не столько перестать быть собой, и стать хорошим актёром, сколько стать хорошим актёром, не покидая "зоны комфорта"), с чем поддерживается иллюзия соучастия (participation, intervento), сопереживания (empatia), сообщности (cosolidarity), самая высокохудожественная во взаимности её (и нестерпимо платоническая) любовь между рассказчиком, действующими лицами и зрителем\свидетелем - короче говоря, всё, кроме непосредственной заинтересованности в развязке.

Женщина оглядывается по сторонам - в поисках знакомых черт, известной конфигурации, памятных символов, возможно, литературных (и кинематографических) аллюзий (accenno) - напрасно; будучи узнанной (riconosciuta), женщина не знает, кем, когда, где, в связи с чем (о "цели" в данном аспекте говорить кощунственно), поскольку испытанный прилив, категорически трансформирующий её самое существо (essence, succo di cuore) - есть то, что можно было называть "точкой невозвращения", и идти против истины (во славу ли дружбы?); однако "переломность" момента в данном случае не так важна, как "исходность" (origin, provenienza).

Будто бабочка, оказавшаяся на деле гусеницей, женщина начинается заново, растворяясь в собственном Ты - и фундаментом для "новой" (astronomical nova)  оказывается "травматический опыт" наоборот и навыворот, то бишь вне влияния и понятийной обособленности травмы - вне космоса (discipline, successione), где травма оказывается гарантией доступности и понимания; "быть узнанной" - куда глубже, чем "быть признанной", и само по себе необъятно (immense) - поскольку ни один мужчина, какими бы ресурсами и дарованиями он не обладал, ни один не может быть достаточно внушительным (impressive, appena statuesque), чтобы хоть одна душа поверила в то, что он любит (не испытывая любви при этом) её наравне с всеми ей подобными (бесподобную с бесподобными), не стремясь при этом к role model (modello di comportamento - собственного отца, отца отцов, старшего брата, эпического прадеда и феноменологического предка, отражающегося в начищенном до блеска зеркале в момент крайней, патологической влюблённости).

"..отклонение маленькой стрелки людского компаса должно постоянно совпадать с отклонением большого земного магнита и отмечать его." (№34, Москва, "Искусство", 1981)

Цитата, таким образом, сколь бы незамысловата или абстрактна она ни была, служит своеобразным запоздалым приветствием со стороны по невоспитанности своей выступившего с докладом (о лабораторных экспериментах по скрещиванию особей рода monoteisti autoeroticus с неизвестно чем заслужившими такое доверия aures ordinarius да cor habitum) прежде, чем аудитория успела заполниться хотя на треть.

Не так много слов требуется для цитаты, это неоспоримое преимущество её в сравнении с любого качества текстом, самоуверенно относящим цитату к особенностям (национального, континентального, классового, персонального) умонастроения.