gliGly

Sunflower seeds and air raid alert;

could this war be even more..fishy?

mele i sandali

si prendono cura

l'uno dell'altro

зірки спітніли, ой!

Do Belgians feel when i bite their chocolate?

 

Chocolate Monday

Men nowadays laugh in safety of a window glass.

Man of Midday with Green eye and Golden skin.

Empathy wakes up with a bite of dark chocolate.

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Typology of Motherhood

.Comme un flot grossi par la fonte

Des glaciers grondants,

Quand làeau de ta bouche remonte

Au bord de tes dents..

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

Есть совершенно исключительный тип молодых матерей; даже если держать в уме простое знание того, что любая из матерей, пока они молоды, может считаться совершенно уникальным явлением. 

Однако говорить о "любой" - значит, не говорить ни о ком и о каждой, то есть не предоставлять вниманию читателя совершенно той информации, что способна освежить читательское же замшелое "чувство собственной важности". Последнее в случае автора будет разрастаться, подобно растительности на дне Индийского океана, вне зависимости от того, сообщит ли писатель то, что желает и в желаемой форме, или предпочтёт утаить какую-то часть, прибегнув к иносказательной манере повествования. Это необходимый риск, на который писателя толкает в первую очередь как раз то, рост и влияние чего риск питает.

Так вот, упомянутый тип матерей (да простят мне матери и то, что полная типология едва ли сформирована на 1\5432101248 - никак не менее 5 миллиардов женщин на нашей планете, правда ведь?): признать их не трудно - этому может способствовать как чашечка крепкого зелёного чая (с соцветием бессмертника, к примеру), так и разворачивающиеся перед сочинителем лирические пейзажи, натюрморты, групповые и индивидуальные портреты, экспозиции и просто "виды" (имеющие отношение к "типам" лишь постольку, поскольку всё в мире может оказаться однажды взаимосвязанным - и после главное уметь развязаться).

Детская площадка, прилегающая к жилому зданию периода царизма, выкрашенному в бледно-зелёный цвет, каковой мог бы быть и неприятным, будучи обнаруженным на одной из частей хорошо известного исследователю тела.

Фигуры, творческую фантазию авторов коих нельзя назвать неподражаемой - то есть не подражающей, не вдохновляющейся заморской мультипликацией (с середины 90-ых и до середины же 00-ых), вступают в культурное противостояние со всем видом строения, и без того мучимое многочисленными внутренними конфликтами (стеклопакеты, кондиционеры, прочее), переживая однако их с истинно царственным достоинством.

Фигуры располагаются на детской площадке, окруженной автомобильной стоянкой, круглогодичными кустами непонятного происхождения и пятью скамейками. Фигуры состоят из нескольких переплетающихся горок и лесенок, увенчанных истерично хохочущей кошачьей головой. С недоступной благородному взору бледно-зелёного здания стороны восседает, раскинув ноги в стороны (платье, к счастью, ниже колен) и воздев очи горе, расплывшись в полнейшем безразличии к культуре улыбки, никто иной как Алиса; правда, из какого-то другого Зазеркалья.

Молодая мать приближается с севера, толкая перед собой пустую коляску; дитя уже вовсю прыть мчится к одному из многочисленных чудищ современной столичной скульптуры. На плечи матери накинута джинсовая куртка, на спине - белый квадрат с чёрными контурами и четырьмя словами, одно из которых английское icon, другое - фамилия то ли итальянского, то ли французского, то ли вовсе "янки" модельера. На стройной фигуре, радуя и глаз и прочие органы чувств, одето светлых тонов (цветочное? птичье? лиственное?) платье, наполовину прикрывающее голени. На стопах - серо-голубые кеды (осеннее небо, отражающееся в лужах на асфальтированной дороге).

Если сказанного доселе недостаточно, то лишь указание на одну из принимаемых молодой матерью поз - может послужить основанием для формирования совершенно отличной от описываемой (и несуществующей) типологии. Молодая мама обнимает ладонями локти, держа руки перед собой так, будто на них мог бы мирно почивать младенец - сестра или брат-близнец того самого беззаботного создания, взбирающегося на глазах у матери по одной из чудовищных лесенок - к одной из неочищенных от погодных условий, следов птичьей жизнедеятельности и других природных катаклизмов, горок.

Перед молодой матерью маячит изношенного вида отец другого ребёнка. Отец снимает видео, или даже проводит прямой эфир при участии собственного чада, мельтешащего за спиной одурманенной Алисы, возможно, никогда не бывавшей в Зазеркалье.

Перед молодой матерью, что прелестно, не возникает нужды в такого рода "социализации" своего ребёнка. Она наблюдает за мужчиной даже с некоторой тревогой, опасаясь, возможно, за здоровье не только собственного, но и других детей, кому не посчастливится оказаться на пути оператора-любителя либо его потомственной модели.

К несчастью, уберечь всех детей молодая мама не может, а обращение к мужчине, ведущему съёмку - чревато потерей тем всего дарованного ему патриархальной системой достоинства. Не остаётся ничего другого, кроме как позвать малютку и отправиться в прогулку по пыльным, забитым автотранспортом и дымящимся от самодовольства ходячим тайм-менеджментом улицам, разогретым сентябрьским светилом - к одной из отдалённых детских площадок, надеясь на лучшее, но готовясь к столкновению с ещё более неприемлемыми манерами.

Дай такой матери волю - она весь город готова обойти в поисках спокойствия и безопасности. Что весьма поэтично.

Ещё один момент - такие матери, что является и отражением их пышущей молодости, всегда чувствуют кто и с какой стороны обратил на них внимание. Правда, чувство не даёт им распознать намерения новоявленного поклонника их материнского таланта, а это для последнего чревато самой мерзкой клеветой.

...

Отрывки из произведений, как одновременно следующая и предшествующая ступень в развитии цитаты - призваны нередко не столько дополнять авторский текст, сколько приоткрывать несущественный для произведения, но не менее властный мир, то, чего не коснулось по той или иной причине повествование, но о чём следовало бы сообщить из простого уважения к читательскому дарованию. Таким образом писатель хочет будто сказать, что читателю есть, чем ещё заняться, кроме как разбрасываться временем, из разу в раз доказывая себе и окружающим свои уникальные способности в употреблении предназначенного к употреблению.

Поэзия, к примеру, хорошо справляется с таковой задачей, когда предшествует или наследует пусть не хвастающейся лиричностью изложения прозе.

Церера, чьи дни давно миновали, Овидиева Церера, пробуждаемая с каждым повторением её имени одарённым пелигном - возвещая о себе словами поэта, обращающегося к ней с вопросом; Церера, судя по всему, Противоречивая, что весьма и непозволительно человечно, лишает в её дни последователей возможности предаваться исполнению эротических фантазий - и это вдруг оказывается связанным (неразрывно ли?) с импровизированной типологией материнства! Выводы могут быть очевидными, а могу скрываться за мнимой доступностью. Как никогда актуален лакановский Che vuoi?, к сожалению, впервые обнаруженный у Жижека.

Ответ мог бы содержаться в цитате Бодлера, его La Serpent qui danse, однако, перефразируя всем известного Сигизмунда: "Иногда пролог - это только пролог".

.Flava Ceres, tenues spicis redimita capillos,

cur inhibes sacris commoda nostra tuis?

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Religiosa

..tu grauis alitibus, tigribus ille fuit

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Что пытается сделать этот невоспитанный молодой человек? Аккуратнее надо перешагивать через паутины, если уж страдаешь арахнофобией.

На буддиста не похож. Буддистов я видала на своём веку самых несовместимых, если вообразить их всех сидящими, окружив одну статую. И всё же остаётся после них общее отчётливое послевкусие (retrogusto) - будто бы лижешь древесину на солнцепёке.

Зачем молодой человек поднял меня, посадив на свой указательный палец? То, что он не ткнул в меня этим самым пальцем, как тысячи прочих - мало утешает.

Что за наглость, фотографировать без предупреждения! Не смущает и то, что я полураздета. Откуда ему могло быть известно о моей страсти? О том, как я люблю позировать, служить натурщицей, музой, как можно более материально и непосредственно вдохновлять!

Какой прок от поэта, который заметил тебя в кафетерии или у городского пруда, а затем дома, за чашечкой кофея, накропал эпизод для своей, вышедшей из моды ещё до того, как мать дарования появилась на свет, поэмы? Такого рода творчество попахивает библейскими персонажами, по чьему имени с давних пор повелось именовать всевозможные отклонения и забавы (deviazioni e giochi).

М-да, когда-то я была великой моделью, мной увлекались мужчины и женщины в равной степени, из самых разных слоёв общества - предлагали свои услуги, свои деньги, имущество, жизни, детей своих и ближайших родственников давали в залог; чем выше была цена, тем выше и вероятность того, что проситель получит отказ.

Ничего я не могла с собой поделать и не испытываю укоров совести в отношении тех мер разочарования и отчаяния (delusione e disperazione), что я привнесла в жизни миллионов ли, тысяч? Надо быть скромнее, остановится на сотнях, десятках и единицах - зато каких!

Вероятно молодой человек встретил кого-то из моих бывших приближённых по дороге сюда.

Кстати, что ему могло понадобится в этой глуши (selvaggia), среди паутин, бесчисленных муравейников, многолетнего пластика, уродливого бетона и несчастной, слабосильной растительности, не оставляющей и надежды на тень с 8 утра и до 6 вечера?

Что могло понадобится здесь мне, всё ещё не лишённой юношеского очарования, не смотря на 3009 мучительных рождений и смертей, что довелось пережить в каких-то полгода?

Возможно, молодой человек - безумен (lunatico), и мне необходимо опасаться того, что как оно может ещё повести себя со мной, безоружной (disarmata).

Однако я не испытываю страха в его присутствии - только приятную тревогу и любопытство такого рода, о каком не могла и помыслить, вероятно, с самых ранних детских лет, когда с тремя сестрицами мы забирались в самые глухие чащобы, чтоб призывать и заклинать сказочных существ, о существовании каких тайком прознали из дедовских книг, валявшихся в беспорядке по углам отцовской лаборатории.

Однако, вооружится всё-таки бы не помешало - хотя бы чтоб пауков (ragni) распугивать. Не впервые жалею о том, что так и не приобрела револьвер по совету моего адвоката после инцидента в театре.

Впрочем, разве решилась бы я выстрелить в живое существо, да ещё в святейшем из мест, да ещё и не дождавшись антракта, пусть от одного выстрела и зависела моя честь (onore)! Благо, ещё не перевелись мужчины и в эти суровые дни, а тогда, в ретроспективе - джентльменом мог оказаться в худшем случае каждый третий. Рождались они таким, или как?

Молодому человеку вовсе в голову и не приходит, вероятно, что в данной ситуации госпожой выступаю я.

Двинусь-ка вверх по руке. Август-месяц, а молодой человек с длинным рукавом вышагивает. А какая любопытная кожа (pelle), так и вибрирует - встряска для мышц всего тела, замри и наслаждайся.

О, мы, оказывается, движемся!

Нет, молодой человек, здесь мне делать категорически нечего, потому верните сейчас же свой палец (dito)! Да, подставьте, вот так, подождите, секунду, ага - а теперь отнесите-ка меня к вон той акации.

Чем мне нравятся акация, так это тем, что одно ощущение под собой её коры - несёт в себе нечто, что не так давно ещё было доступно моим органам чувств, оставив незабываемое впечатление, не смотря на совершенно перестроившийся организм. Как бы это описать?

Если бы цвет можно было попробовать (assaggiarlo) - при этом ты не имеешь понятия о цвете, его названии или использовании, и это незнание не мешает тебе следовать вкусов качествам, безошибочно ориентируясь в целой картине, малым и неотъемлемым элементом которой этот цвет является.

Да, это ощущение способно заглушить и испытываемую мной жалость (pietà) по отношению к молодому человеку - он ведь недостаточно хрупок, чтобы взобраться на деревце вместе со мной, и не способен летать.

.В отличие от Орфея мы обретает свою Эвридику, когда смотрим назад, а утрачиваем, стоит только бросить взгляд вперёд

(№7, Москва, "Искусство", 1981)

Текст неловок - он пытается подобраться к сидящему на старом башмаке мотыльку, приготавливая фотоаппарат, но всё, что в итоге остаётся задокументированным - упомянутый старый башмак и пара окурков в левом углу. Окурки даже непохожи на самих себя - о том, что эти два белесоватых пятнышка, напоминающих пару школьных мелков, когда были папиросами, выкуренными не обладателем башмака, но теми, кому присутствие последнего ничуть не мешало разбрасываться отходами жизнедеятельности налево и направо - о том знает только неудавшийся фотограф, чей снимок в скором времени получает международный приз, а автор - болезненное состояние, как следствие неумения иронизировать над событиями своей жизни.

Текст пытается описать мир несуществующий - так, чтобы можно было ощутить самый вкус этого несуществующего; но как сможет вкус обойтись без участия органов обоняния?

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, 15.2 miles

Есть люди выносимые, есть выносимые с трудом, есть невыносимые люди, и есть родственники (parente, kin).

Если по порядку, люди выносимые (persone sopportabile) - те, чье поведение по отношению к тебе, окружающим тебя людям, твоим близким, требует с твоей стороны известного рода психологической стойкости. В идеале, достаточно оказывается уже существующей устойчивости (или сопротивляемости) для того, чтобы без не растрачивать энергию на реакцию (имеется в виду такая, что была бы заметной для тех, чья персона в реакции нуждается). Нередко, впрочем, приходится совершенствоваться, не отходя от кассы.

Совершенствование, не смотря на пафос маскируемого этим словом содержимого, состоит всего-навсего в настойчивом дружелюбии либо безразличии, которое ты проявляешь по отношению к выносимому человеку. Что важно, ни в коем случае не стоит опускать рук, поскольку выносимый человек всегда может удивить - чаще всего в тот момент, когда он перестаёт испытывать нужду в отношении твоего внимания (обнаруживая более доступные и "благодарные" субъект-объектные отношения либо встречая человека выносимого, что требует от него перераспределения энергии и оборонительной тактики), начиная "просто общаться". Конечно, не демонстрируя при первой подходящей возможности - желания "просто общаться" и удовольствия, получаемого от "просто общения".

Любопытное чувство, сочиняешь на ходу, а чувствуешь, что сдаёшься с потрохами.

Далее, выносимые с трудом (sopportabile malapena). Любопытно, что в данной категории отсутствует существительное, одушевлённое "люди" - не по причинам столь желанной и в такой же степени недостижимой мизантропии, а лишь в соответствии с (предательским) сиюминутным капризом действовать в соответствии с заповеданиями Уильяма из Оккама. То бишь, очевидно, с одной стороны, что речь идёт о людях и далее, если прежде она касалась их природы непосредственно.

С другой стороны и с нового абзаца - выносимые с трудом потому-то и требуют приложения усилий, чтобы стать выносимыми, что в определённый (и крайне опасный) момент ты перестаёшь различать в них себе подобных; пусть это будут "подобные, поставленные в невыносимые условия труда", а потому чувствующие себя обязанными внести толику невыносимости в жизнь совершенно посторонних людей (отчасти чтобы нельзя было оказаться уличёнными в предрассудках).

В чём опасность упомянутого момента (?)  - назовём его "точкой утерянной идентичности" (ТУИ). Ответ на вопрос того рода, какому свойственно вызывать муки разве что у завзятого ипохондрика, лежит буквально перед каждым на только минуты 3 назад блиставшей чистотой тарелочке в бодрые (мечта едва ли не всего летнего времени) 7 утра; если есть силы и желание питаться тем, что с такой лёгкостью может запятнать, достигшее (двигаясь по наклонной либо восходящей) уровня бытового, совершенство - значит, последствия того выносимые с трудом (люди) перестанут в твоём восприятии соотносится не только с современниками, но и с (идеализированным) человечеством - не грозят ни тебе ни с трудом выносимым (нелюдям).

Следуя классификации, черёд теперь за невыносимыми людьми (persone insopportabile). И прежде, чем продолжить экскурс в сферу несуществующей "науки о душе", надо сделать одну оговорку: невыносимые люди - это по сути те же люди, что представлялись выносимыми, но, к сожалению, принципиально не имеющие расположенности к удивлению (как испытанию, так и провокации).

Экспертам подобное разграничение может показаться поспешным и неоправданным глубиной или авторитетом, но, в конце концов, на каждого эксперта - достаточно омерты (omerta is healthy for experts).

Невыносимые люди, таким образом, находятся в процессе постоянного становления - в этом их можно уподобить (воплощённому) идеалу социалистической революции. Отсюда невыносимость "истинной" революции (insopportabile della sincero rivoluzione). Поскольку что (what, che) может знать человек об истине и может ли он осмелиться воплощать её в таком эксгибиционистском акте, в такой безвкусной театральщине, как общественный переворот?

Невыносимых людей, другая оговорка - не следует сравнивать и с выносимыми с трудом, так как невыносимость невыносимых даёт совершенно однозначно понять, что на измышление таких тварей не сподобилась доселе ещё ни одна христианская душа (а значит, в природе их не существует).

.Similiter etiam per tales propositiones: "Sortes est homo", "Sortes est animal", non denotatur, quod Sortes habeat humanitatem vel animalitatem, nec denotatur, quod humanitas vel animalitas sit in Sorte, nec quod homo vel animal sit in Sorte, nec quod homo vel animal sit de essentia vel de quidditate Sortis vel de intellectu quidditativo Sortis.. (Metaphysica et ethica: Theologia naturalis, Guillemus de Ockham)

Что касается родственников - одного их имени достаточно, чтобы не прибегать к определению класса.

Например, Эрнст - он может быть близок тебе духовно и одновременно с тем регулярно искать возможность для "столкновения интересов" ( в чём ни он, ни ты не имеете заинтересованности - а повторяемость опыта почему-то не формирует закономерности, по крайней мере, вы вдвоём закономерности отчаянно, и закономерно, сопротивляетесь).

Или другой пример, Клара - ты находишь в ней искреннее понимание наиболее многослойных из своих умозаключений, и в то же время - не можешь назвать себя человеком, способным терпимо относиться к суждениям Клары, если они не укладываются в твоё (достаточное капризное, то есть непостоянное, исполняющее роль в том числе и маски, за которой скрывается полнейшая растерянность (perplessità) и такая же очарованность (delightenment) необъяснимостью продолжающегося уже треть века странствия) миросозерцание.

И Эрнст и Клара - родственники. Люди, с которыми тебе необязательно жить, чтобы испытывать раздражение с первыми лучами практикующего вместе с тобой солнца. Люди, стремление освободиться от ежедневного общества каковых не превращает их в отщепенцев твоей планеты, а скорее наоборот - к вечеру начинаешь ощущать себя изгнанником планеты, принадлежащей им. В чём-то перекликается с трагедией остракизма у древних греков.

..страдания не отбрасывают таких отчётливых теней, как деятельность, почему так трудно бывает рисовать женские характеры (№60, Москва, "Искусство", 1981)

..и потому женщины в Наше время куда активнее мужчин вмешиваются (да простят мне уважаемые и почитаемые именно этот использованный глагол) в общественную жизнь.

Значит, женские характеры рисовать стало легче?

Отчасти, но только до тех пор, пока мы рисуем мужские характеры, погружая их в женски прекрасное тело.

Поскольку, сколь бы активно не проявляла себя женственность - лишиться с страдания она оказывается неспособна, а только дать это страдание иное, неузнаваемое наименование (nome irriconoscibile). К примеру, борьба, право, свобода, личность, время, момент.

"Agenda di un Impostore": Agosto 2020

Молодой человек слишком сентиментален.

Но если отойти от "возрастных ограничений" (каковые никогда не служат цели ограничить чьи-либо способности или свободу, но - реакцию со стороны случайного\нежеланного\невинного свидетеля), то человек остаётся двуличен и наедине с самим собой.

"Двойные стандарты" просматриваются во всяком принимаемом решении - и нельзя сказать, что хоть одно из них был окончательным.

Молодой человек, упражняясь во владении восточными боевым орудием (ранее использовавшимся собирателями риса по назначению), замечает парочку улиток, пытающихся пересечь площадку 3 на 3 метра, которую молодой человек часто выбирает для занятий (в связи с двумя как-будто несовместимыми преимуществами: изолированность и в то же время непосредственная возможность видеть, слышать, обонять людей, их досужие беседы, попытки представляться искренними в глазах собеседника). Вернее, молодой человек видит одну улитку, и у него создаётся впечатление, что та проведала о присутствии молодого человека, распознаёт в нём (им самим не распознаваемую) угрозу - старается держаться тактично по отношению к ней (не так ли, будто и сама улитка является угрозой, как способная свидетельствовать против человека в суде?). Затем молодой человек видит другую улитку, передвигающуюся не лишённым элегантности ползком (даже спешно), не обращая на дисциплинарные практики молодого человека ни малейшего внимания (вероятно, что она сталкивалась и с более грозными особями - и это благополучно разрешалось).

Молодой человек, испытывая неподдельное удовлетворение при виде такой, для него самого нередко недостижимой храбрости, отдаётся занятию с большим усердием.

Если бы в этот самый момент тот же молодой человек прознал (каким-либо сверхъестественным или инновационным образом) о том, что семейство ему подобных (людей) где-либо на протяжении всего прогулочного пути, ничтоже сумняшеся, отправило большой объём экологически неблагополучных отходов в ближайший (едва ли успевший поблекнуть листвой к началу августа) кустарник - молодой человек с величайшим трудом бы удержался от того, чтобы со всем требующимся в подобной ситуации тактом предложить главе семейства (находится ли глава во главе - это дело фамильное) выступить оценщиком, судьёй (из присяжных, конечно), даже стать первым дегустатором, во мгновение ока, на одном воодушевлении сконструированных и до крайности дипломатических приёмов - непосредственных свидетельств того, что месяцы, проводимые в "изоляции изоляции" (segregazione) - не напрасны.

Молодой человек, без сомнения, увлечённый совершенствованием своих навыков и обществом двух привлекательных моллюсков (clam, accompanied by pair of snails, called by him 'clams' behind their shells) едва ли вспоминал о том, что горячее сердце и холодная рука неотступно преследуют его вот уже почти как десятилетие (рука становится теплее час от часу, сердце же пламенеет с таким постоянством, что в исключительно жаркие дни вынуждено выбираться наружу, побродить среди декораций, дабы не стать одной из них - в то время как рука предпочитает дождливую погоду, в какую, маскируясь элементом тех же декораций, она может исполнять и воплощать свои, нередко идущие в разрез с задумкой съёмочной группы и всего актёрского состава, мечты и капризы). И тем более внушительное влияние оказало охватившее его меланхолическое чувство (sensibilità melancholica) при виде той самой улиточки, что проявляла завидную доблесть - раздавленной одной из подошв (молодой человек так и не нашёл в себе сил и достоинства посмотреть, какой именно) кроссовок молодого человека.

Конечно, указанное чувство молодой человек мог, при благоприятном стечении обстоятельств ("благоприятном" с точки зрения чьей? - полюбопытствовал бы скептик), что называется, "перерасти" с чёртову дюжину лет назад, однако - этого не произошло.

Молодой человек привык иметь дело с тем, кем он является в текущий момент, а не с тем, кем он мог бы быть, но не стал.

К счастью, улиточка выжила (по крайней мере, уходя, молодой человек утешал себя этой мыслью - её рожки будто шевелились, оценивая ситуацию, когда, очищенная от наиболее крупных осколков недавнего жилища, перенеслась, зажатая между указательным, средним и большим пальцами, точь на маршрут её сотоварища - или соратницы), но простила ли (Enchanting Clam of August 2020) она молодому человеку невнимательность и (переливающий через край, вырывающийся из-под контроля бакалаврской цивилизованности) энтузиазм в проявлении эмпатии по отношению к уступающим ему объёмами (тела, не духа) живым созданиям?

"Всякое несходство пробуждает деятельность, и вот уже не шаркаешь ногами, идя по гладкой дорожке парка, а скачешь по тропинке, вьющейся среди скал" (№45, Москва, "Искусство", 1981)

Так ли необходима точка в конце цитаты? Не лучше ли было ставить точку перед ней? В конце концов, тот, кого цитируют - уже произнёс эти слова. Такая точка могла бы выполнять и роль кавычек - необходимость в них остаётся для прямой речи. Цитата же в прямой речи перестаёт быть тем, чем она является в письменной - чужими словами.

Конец всякой цитаты должен оставаться открытым - сама по себе она замкнута, чего вполне достаточно для любителей построения философских и социальных систем на основе лишней чашечки кофе, не слишком качественного табака или мельтешащих за окном, вместо осенней листвы, долговых расписок.