Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Rose and Sphinx

.Er war kein Botschafter gewesen, nur ein Briefträger

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

...

Сотня рек бежало по его предплечьям, тысячи русел пролегло по территориям телесным, где всего 7 минутами ранее темнели самые обыкновенные поры; число в животворящей стремительности охватывающих всё тело водных токов достигало тысяч, реки сливались и размножались спустя какие-то миллиметры - и несчетные кораблики, лодчонки, судёнышки уносились течением, снабжённые не только белыми, но и многих других оттенков парусами (бледно-жёлтые, серо-зелёные, циановые, светло-рыжие, цвета капли розового испанского вина на хрупкой салфетке, яблочной мякоти, пролежавшей несколько часов в обществе дольки лимона в не очень активно проветриваемой кухне, если уступить неблагодарной необходимости перечисления). Пассажиров, экипаж невозможно было разглядеть, хотя предположить, что они таки "плыли" (отплывая, проплывая, оплывая, приплывали, а иногда и заплывали, хотя намеревались всего-навсего переплыть) - было бы логичным; иначе, к чему движение этой "армады"?

Возможно, что судна были механическими изобретениями, движимыми утверждёнными волей более древних, чем сам организм, служащий для них фундаментом, созданий (или лучше сказать "умов"); возможно, предназначались они к пользованию теми, кто поставил себе задачей выбраться за пределы этого фундамента (и организма), влекомый внушённым стремлением к некому неразличающему, но почему-то чрезвычайно снисходительному "я"; возможно и то, что миролюбивый флот являлся не более, чем плодом утомлённого четырьмя стенами, тремя с половиной картинами и одним окном, воображения, а реки - лишь плоды оправления плотью естественной нужды; возможно, по руслам бежала не рыбья стихия, а субъективно истолковываемое время (вторая рыбья стихия, подобной второй, культурной коже), оттого-то и систему соблюсти невооружённому глазу в сплетениях токов было невыносимо трудно (оттого-то и предпочитало разумное начало организма, судоходной телесности, проживать и испытывать, нежели пытаться изобрести язык внутри (одного из и всех) существующих, достаточно лаконичный, свободный от фальшивой метафоричности писаний, почитающихся священными, в то же время - обратимый в любимую из форм классических и грядущих искусств, эдакий Gesamtkunstwerk тактильности.

У ног его лежал блокнот, раскрытый (первые 20 страниц, предстоящие 80); простой карандаш, ластик, точилка, кружка чёрного чая, "Толковый словарь иностранных слов" (при отчётливом понимании, что иностранные слова-то как раз нередко оказываются куда менее нуждающимися в толковании). У ног его лежали и проезжавшие по мокрой трассе автомобили (и не нашлось противоречия в том, чтобы нечто могло одновременно быть и лежащим и преодолевающим пространство); шорох шин напоминавший набегавшие по ракушнику и цветным стёклышкам волны Солёного моря, укравшего детские годы, чтобы быть похищенным в зрелости одной ложной государственностью у другой - шероховатый плеск достигал самых ушей, но никогда прежде аромата душицы, миниатюрный букетик коей плавал на поверхности не успевшего остыть до первого скромного глотка напитка, завезённого, как оповещала упаковка, из не так давно одержавшего победу в приграничном конфликте Азербайджана.

На одном плече его была роза, на другом - Сфинкс.

Одного его уха касалась пустынная глубокая песнь, предчувствие грядущей бури, другого - исполненная самоиронии мелодия, выводимая хоботком маленького кровопийцы, по неосторожности устроившегося на ночной отдых среди бутончиков одного из целебных растений, неразличимых в наступившей темноте, пробудившегося с одной только головой торчащей из омерзительно холодной росинки. И то и другое заглушалось с нелепой настойчивостью шумом от мельтешащих по сумеречным делам их владельцев и спутников автомобилей; казалось, падай снежинки с грохотом подлежащих сносу дворцов - и то было бы менее "музыкальным" явлением, не таким гипнотизирующим для ослабившего свою хватку рассудка.

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Settembre 2020, Unspoken Stars

.Non ego nobilium sedeo studiosus equorum;

Cui tamen ipsa faves, vincat ut ille, precor

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

- Он бежал, странным образом располагая ноги. Как-то по-змеиному.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Да ладно тебе, что я мог бы хотеть этим сказать?

- Откуда мне знать-то, ты ведь начал рассказывать, никто тебя не просил.

- Вот именно, никто не просил, и я решил, что с тобой можно поделиться.

- То есть если бы я попросил, то ты предпочёл бы молчать?

- Да, это было бы последовательно.

- Тогда я прошу тебя помолчать.

Над поверхностью залива на каких-то две минуты повисла тишина, прерываемая стрекотавшим где-то за сваленными горой лодками одиноким сверчком.

- Странное зрелище всё-таки.

- Я ведь попросил.

- О чём?

- Помолчать.

- И я твою просьбу исполнил. Голос осип, а теперь отдохнул, восстановился..

- И вновь взялся за трепотню.

- Почему "трепотню"? По-твоему, что же, я вру?

- И в мыслях не было.

- Нет, постой! Мне слышится ирония в твоём тоне! Как это понимать?

- Помолчи, пожалуйста.

Огромный и, видимо, преклонных лет шмель пролетел между головами собеседников, направляясь к сваленным в гору лодкам. Сверчок на какое-то мгновение застрекотал громче - затем голос его смягчился, попеременно напоминая то о нетерпеливом соприкосновении палочек для еды с поверхностью фарфорового блюда, то об аккуратном постукивании дирижёрской палочки о пюпитр, то о ветви старой яблони, касающейся стекла по воле тёплого сентябрьского ветерка.

- Ты мне не веришь?

- Как можно.

- Вот, на этот раз сарказм! Весь вечер не в духе, и невозможно узнать почему!

- А мне кажется, что из нас двоих беспокойнее ты.

- А откуда же взяться спокойствию, если и верный товарищ..

- Что "и верный товарищ"?

- Ай, напрасные разговоры, ты прав, ни к чему.

- Нет, ты уж договаривай, раз начал.

Большая падающая звезда, казалось, отвлекла собеседников - удивительнее всего было то, сколь заметна она была ещё при не успевшем вполне угаснуть свете дня; вероятно, что и в самой глубине ночной редкая звезда смогла бы воспылать ярче, чем в это сумеречное время.

- У тебя что-то на подбородке.

- Ты мне дашь сконцентрироваться?

- Какой-то листочек, встряхни головой.

- На тебя падающие звёзды производят меньше впечатления, чем листок на лице товарища.

- А чего такого впечатляющего в этих звёздах?

- Как минимум, то, что они падают.

- Так ведь всякая звезда обречена на падение.

- Не скажи.

- То есть я не прав?

- Нет, но где-то, вполне может быть, в другой галактике или даже в нашей - существуют звёзды, не меняющие своего положения.

- Но ведь они умирают?

- Если считать их живыми, то да, но поскольку астрономы учат нас тому, что не вся материя жива..

- Астрономы нас учат чему?

- ..надо понимать, что звёзды не совсем или вовсе не живые, если сравнивать их, например, со сверчками или шмелями.

Будто услышав, что поминают его род, большой престарелый шмель появился из-за горой лодок и не полетел даже, а поплыл по воздуху на противоположную сторону залива, теряющуюся во мгле.

- А какие же они тогда?

- Кто?

- Звёзды, которые не падают.

- Они.. Кхм, они, можно сказать, существующие?

- Существующие?

- Да, или существенные. Именно так, существенные, потому что лишённое жизни - приобретает в существенности.

- И наоборот?

- Что наоборот?

- Лишённое существенности - приобретает в жизни.

- Что за глупость? Я этого не говорил.

- Но ведь это логично!

- Среди нас нет женщин.

- При чём тут женщины?

- Это было бы логично для женщин.

- Если ты пытаешься таким образом меня в очередной раз унизить, то..

- Тихо!

Не считая легчайшего волнения воды, раздававшегося, когда то тут, то там над поверхностью появлялась рыбья голова с задумчивым взглядом, вечер отличался непривычной тишиной. Сверчок в своей песне звучал всё нежнее, слова становились всё менее разборчивыми, пока голос его вовсе не растворился в том, что можно было бы счесть аккуратным шагом какого-нибудь мелкого мясоеда в укрывающей его едва ли не с головой осенней листве.

- Ты что-то услышал?

- Пожалуйста!

- Но я ничего не слышу!

Невыносимо медленно из тишины проступал высокой тональности звук, хрупкостью своей напоминавший мелодию, протяжностью однако дающий понять, что принадлежать он мог только живому существу.

- Это..?

- Умолкни.

- Нет, прошла только неделя, это нереально.

- Наконец-то, услышал.

- Да, но это может оказаться не тем, что думаешь!

- Тебе прекрасно известно, насколько я чувствителен к звукам.

- Ещё бы, но все рано или поздно ошибаются.

- Точно так и со звёздами.

- Что?

- Возможно, мы родились именно на той планете, где никто никогда не ошибается.

- Чушь какая!

- "Чушь" - это одна из кличек гипотезы из тех лет, когда она едва обучилась читать, а уже посещала первый класс общеобразовательной школы. В том же году её избрали и старостой.

- Тарабарщина!

Звон перерастает в писк и деликатное поскрипывание, хвойные и лиственные верхушки местами подступающего почти к самой воде леса выражают волнение, подобное реакции зрителей в переполненном театре на затянувшуюся безлюдность сцены.

- Ты ведь не собираешься повторять это вновь?

- Повторять что?

- Ты слишком стар для трюкачества!

- Не тебе судить о моих способностях, едва только начинающему отходить ото сна к обеденному времени.

- Я имел в виду..

- Ты не имел в виду ничего, что могло бы переубедить лису посещать курятник, а я не лиса и куры меня не интересуют.

- Тогда ты должен понимать..

- ..чем я рискую, конечно. Я отдаю себе отчёт. Нужно ли тебе письменное подтверждение, диагноз, нотариально заверенная бумага?

- Нет, но..

- Тогда или замолкни и приготовься быть приятно удивлённым талантами своего товарища либо иди и растормоши сверчка - развезло беднягу на жаре, а время-то ещё не подошло, антракта не объявляли!

Над кронами сначала нельзя было рассмотреть ничего исключительного. Звук казался ближе, писк обратился жужжанием, сопровождавшимся каким-то древесным гулом. Волнение передалось с верхушек по всем кронам, некоторые деревья стали не слишком тактично повизгивать, что, впрочем, находило гармоничное место в общей симфонии.

Наконец, что-то сверкнуло в вышине, раз, другой, подобно тем самым звёздам, не покидающим своего места - шум становился всё более непреклонным, не настигая максимального значения. Один из собеседников стал постепенно надувать свои щёки, в то время как другой предпочёл, не покидая товарища, держать глаза закрытыми, едва ли не по подбородье натянув котелок.

Вновь что-то блеснуло, значительно ближе к товарищам - и старшему, сидевшему в готовности с надутыми щеками наконец удалось сориентироваться в пространстве, провести в уме все необходимые подсчёты, слегка приоткрыв губы, из-за которых выглянул на свет кончик языка. Капелька сорвалась с розоватого органа речи, чтоб разбиться о самый юный из лепестков белой кувшинки.

...

Вновь и вновь приоткрываются дверцы, окна, занавеси, скрывающие от автора непроговариваемое, облачённым в каковое, тем не менее, он с такой незавидной откровенностью готов предстать перед самым широким кругом несуществующих, но живых и не теряющих в существенности читателей.

Непроговариваемое находится в непрерывном контакте с подсознанием автора, отчего он и обречён на свободу самовыражения - всякий текст являет собой лишь внеочередную в своём фиаско попытку разорвать эту связь, сохранения рассудка и возможности дальнейшей продуктивной деятельности ради.

Автор обречён на свободу предательства, совершаемого по отношению к самому себе, топчущемуся перед полным залом на прогнивших подмостках в ожидании того, что публика будет достаточно благосклонна, чтобы подсказать, какой из спектаклей был объявлен в анонсе. Но ведь публика, которая - автор, знает ровно столько же, сколько и актёр!

Претенциозность метафизики гнусна с точки зрения обращающегося к ней не в поисках самоутверждения, но решения литературной задачи ради. Литература должна быть большим, нежели узурпация власти над умами читателей. Впрочем, возможно, это долженствование и есть путь недостижимого конца. То бишь признание за литературой долга - это куда важнее, нежели "платежеспособность" её.

.Limpieza, limpieza -

Gran burrada y torpeza!

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Bouquin Ancien

.Unter den Hufeisenbögen oder im Mauerschatten saß Cervantes und schrieb für die Wortlosen

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

Время тянулось невыносимо. Словно зелёный лист, сорванный рукой игриво настроенного юноши, во сне престарелого букиниста, задремавшего в пыли на чердаке, вознамерившись разобрать наконец материнское наследство, но не нашедшего в себе сил открыть хотя бы один из тяжёлых сундуков. Естественно, попытался старик открыть только один сундук, и, обхватив его руками, задумался, а дума плавно перетекла в сон, участниками которого стали зелёный лист и энергичный юноша.

Что за дерево предоставило в распоряжение юноши листок, этого старик знать не мог - хотя он старательно пытался вспомнить, делая первый глоток свежезаваренного марокканского чая. К несчастью, усилия достало ровно на всю длительность глотка; к тому же, перед ним на столе было разложено несколько раритетных изданий, среди прочего - тайная переписка то ли иезуита, то ли кардинала Аквавивы (по причине тайны не разглашалось, с кем кардинал либо иезуит имел тайное удовольствие переписываться, отчего и нельзя было вполне решить кардинал переписывающийся или иезуит, не смотря на то, что и жили-то они в разных местах и в разное время) и оригинальная рукопись Trato de Argel с комментариями (авторство комментариев неизвестно).

Впрочем, в юноше букинист вполне мог признать самого себя (если не отца своего). Тело его, не смотря на пришедшее с возрастом одряхление мышц, всё ещё помнило приливы неуправляемой энергии, направлявшей стопы юноши от одной двери к другой, от окна к окну, с крыши на крышу, в поисках утихомиривающих его беснующийся рассудок, не находящий применения талант, девичьих объятий.

Воспоминания тела не были мучительными, а старик обладал достаточно развитым, во многом благодаря обилию времени, которое нельзя вполне было считать "свободным", но - посвящённым книгам и чтению - чувством юмора, чтобы повторявшиеся периодически дисбалансы или "разравновешивания", как букинист именовал такие состояния, вызывали в нём жажду жизни более, нежели внушаемого общественностью стыд перед возможным свидетелем.

Дисбалансы или "разравновешивания" включали, к примеру, возникавшие перед внутренним взглядом картины, подобные пережитым, зеркально отражающие пережитое в молодые годы или изображающее воспоминания с чрезмерной художественностью: окно, располагавшееся на высоте кончика носа юноши, смотрящего точно перед собой, вдруг переползало на вершину высокой башни, заслужившей славу во всей Старой Европе своей неприступностью ещё в середине XVI века; дверь, едва державшаяся на самодельных, к тому же, смастерённых женской рукой, петлях, открываемая не то, чтобы касанием бриза - неосторожным взмахом голубиного крыла - обращалась 6-футовой толщины вратами, отомкнуть кои можно лишь с недостижимой для городского юношества стороны (если только юношество не пожелает остаться с недостижимой стороны до состояния подобающего светскости морального разложения); обнищавшие аристократы, введённые энергичностью юноши в заблуждение относительно его статуса в обществе, спешащие свести с молодцем хотя бы пару-тройку из своих несовершеннолетних дочерей, надеясь с тем позже приобрести casus concussi, - перерождались в лице благородного генерала, признающего доблесть юноши в заступничестве перед лицом обозлившихся социальной несправедливостью рабочих за не растерявшую привлекательности с годами генеральшу, в награду предлагающего руку и сердце своей дочери (без сомнения, планировавшей обстоятельства спасения маменьки вместе с храбрецом).

К разновидностям "разравновешивания" относились также и оговорки, лирические отступления в устной и письменной речи (а это служило поводом к многократным исправлениям, отчего письма букиниста с наступлением старости стали напоминать черновые наброски второго тома "Мёртвых душ", выполненные тандемом из Маяковского и Булгакова), когда престарелый букинист прибегал к мало того, что жаргонным, но ещё и безнадёжно устаревшим оборотам, призванных производить впечатление манерой их подачи, о чём успели позабыть однолетки и чем никогда особо не интересовались по-деловому настроенные, нестерпимо целеустремлённые и организованные поколения помладше.

Однако наиболее проблематичным (с точки зрения лечащего врача) оставались галлюцинаторные явления, так называемые, time-travelling events, при которых старик переносился всеми органами чувств и духом своим - к событиям многолетней давности, связанным с перенесённым тогда эмоциональным и душевным подъёмом. События или сцены эти могли предшествовать или наследовать самому переживанию в хронологической последовательности, но неизменно рождали сильнейшие отголоски в старике. Например, однажды утром ему померещился конь, ожидающий его у самых дверей - старик с трудом поднял ногу, пытаясь угодить в стремена, в результате сверзился с четырёх ступеней на мостовую и дожидавшиеся соседей бидоны с молоком, бутыли ирландского виски, а также несколько трепыхавшихся рыбин, завернувшихся по пути кувыркающегося стариковского тела в свежие газеты.

К счастью, букинистов, нередко считающих себе подобных (в том числе букинистов) попросту невыносимыми и совершенно бесполезными созданиями, неспособными на благодарность к носящей их планете и воспитавшим их талантам, общество предпочитает окружать словно призванными переубедить букинистами персоналиями, проявляющими изысканную чуткость и экстравагантное понимание к несоответствиям, обнаруживаемым "фанатиками печатного слова" между Опубликованным и Неопубликованным мирами.

...

Прав ли тот, кто не перестаёт удивляться вещам, едва ли достойным удивления?

Без сомнения, удивление - одно из достойнейших состояний человеческих, одно из самых плодотворных, к тому же. Но явления, оспаривающие у сомнения его право на соприкосновение со всем - не обращаются ли они с течением времени и безнаказанности в святыни? А для удивления святость едва ли не оскорбительна, если приписывается не чему-то внешнему, а его собственной природе.

Святость заключает вещь, человека или событие в ореоле, только в пределах которого, в самом-то деле, существенной остаётся его власть. Влияние, оказываемое святым, потворствует власти недостойных над недостойными (недостойны первые, поскольку прибегают к власти над подчиняющимися ей, недостойны вторые, очевидно, поскольку подчиняются власти, обладающей силой лишь по причине их подчинения).

Святость потому, хотя может служить поводом к удивлению и удивительному, отрицает и то и другое, тем нарушая право на конкуренцию; святость публично заявляет о сотрудничестве, якобы существующем между нею и удивлением, именуя последнее чудом.

Так вот, продолжающий удивляться удивления недостойному может утешить себя в невежестве своём и нецивилизованности одним тем, что ему вовек не быть канонизированным.

.Mais ce qu'elle déplore

Surtout; ce qui la fait frémir jusauùaux genoux,

C'est aue demain..

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1859)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Name for a horse

..jedes Träumen setzt nicht nur ein vergangenes Wachen, auch ein künftiges voraus

(Kantate-Vorlesung, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804)

...

Одна из ставен со скрипом отклонилась в сторону, прикрыв большого белого мотылька, за которым наблюдал мальчишка с расцвеченным цветными мелками лицом. Из окна показалась не то, чтобы правильно круглая, и скорее даже овальная физиономия, уставившись на одинокого дудочника, прочищающего свой инструмент с помощью мотка надёрганных из лошадиного хвоста волос.

Лошадь принадлежала хозяину постоялого двора. Лошадь звали Мадонной, и она по-человечески терпима была к тем, кто приближался к ней сзади, чего нельзя сказать о тех, кто пытался подступиться к ней со стороны головы - челюсти Мадонны, в лучшем случае, смыкались на воротниках и лацканах, но бывали случаи, когда в лошадиных зубах оказывались и особо выдающиеся над поверхностью всего остального тела носы и уши.

По всей провинции ходила легенда о том, как лошадь однажды ухватила за нос наследного принца.

По другой версии, дошедшей до самой столицы (по слухам, версии, из столицы вышедшей и совершившей круг почёта Священной империей, прежде чем вернуться в приёмную залу и расположиться по левую руку от королевы), пострадали не столько органы обоняния, от каковых, ко всенародному сожалению, мало что зависело в управлении державой, сколь единственный и неповторимый орган, на коем лежало бремя ответственности за положение целой династии, буде она пожелает оставаться у власти до того момента, когда самая захудалая и бесплодная из ветвей родового древа будет сломана под тяжестью прошлогоднего снега.

По третьей версии, принц и лошадь были давними знакомыми.

Родом лошадь, если верить сторонникам этой истории, была из королевских конюшен, но король в молодые годы, в один из дней празднования своей коронации, заключил пари с хозяином постоялого двора (изменившего с тех пор название на "Королевское пари"), не слушая советов присутствовавшего при заключении флагелланта, утверждавшего, что друг его друга рассказывал о своём друге, который слышал как сосед рассказывает сборщику подати о том, что племянник этого сборщика пустил слух, будто владелец постоялого двора оставил с носом десятки и даже сотни благородных господ, попытавшихся заключать с ним пари на аналогичных условиях; более того, большинство посетителей двора были убеждены, благодаря распространившейся молве, что хозяин обладает собственным войском, состоящим из отборнейших кадров самых различных имперских народностей (место в ней нашлось также для 3 мавров, 5 арабов, 7 славян, 2 монголов, 4 индийцев и 8 китайцев). Ожидаемо, король проиграл были и поскольку золота у него при себе не было, а драгоценности интересовали победителя ещё меньше, чем женские ласки, король вынужден был отдать свою непарнокопытную фаворитку.

Во всех версиях, впрочем, общим местом оставалось увечье, нанесённое лошадью наследному принцу. И принц самым старательным образом оправдывал своим поведением и судьбой принесённую им однажды жертву.

Овальная физиономия, принадлежавшая главной городской молочнице, обратилась в сторону мальчишки; глаза (и подобно охотничьим собакам, учуявшим дичь, навострившиеся уши) оставались прикованы к дудочнику.

Мальчик пытался произнести что-то; язык не слушался мысли, а мысли ступали в противоречие с языком - служили тому причиной несколько забродивших ягод, найденных в старой пивной бочке на заднем дворе монастыря, или же мальчик был лишён дара речи с рождения и только сегодня, при виде этой овальной физиономии, следившей за дудочником, прочищавшим свой горячо любимый и глубоко ненавистный инструмент волосом из хвоста лошади по имени Мадонна, однажды цапнувшей наследного принца за самое достоинство - только в этот, ставший знаменательным, день у мальчишки возникло побуждение наконец-таки высказаться; так или иначе, даже слепой бы почуял, что в присутствии музыкантов, не стоит и пытаться привлечь внимание к устной речи.

Мальчик повернул голову и бросил исполненный не по годам благородного презрения взгляд на дудочника, который как раз бросился в погоню за шляпой, схваченной, среагировавшей на испускаемый головным убором рыбный запах, большой пятнистой кошкой, в мгновение ока исчезнувшей в узком проходе между городской стеной и домом молочницы.

...

Хороший день предполагает сочинение - время от времени это вызывает болезненные переживания. Стоит ли выстраивать свой день так, чтобы всегда находилось время для сочинения? Или разумнее было бы распоряжаться собственным временем в соответствии с действиями, требующими наименьшего психологического напряжения, исходя из чего уделять внимание и сочинительству?

Постановка вопроса сама по себе неверна, поскольку сочинительство нельзя отнести к сфере неблагоприятного психологического напряжения - рано или поздно результат изобретает себе алиби в глазах автора; "в идеале", да, но таковой "идеал" можно считать одним из легкодоступных - во многом это будет зависит от посредничества, каковое может быть связано либо с дисциплиной либо с самовнушением.

Суда, таким образом, не происходит, поскольку присяжным дано право предварительного мнения.

Присяжные, выслушав оправдания и объяснения сочинения, могут счесть их достаточными - чаще всего именно так и происходит, и, к не счастью, материал может проникнуть в мир как  не лишённый искренности пример безалаберного толкования правил этого мира либо как носитель искажённого в поисках утерянного времени отображения того же мира - материал, иначе говоря, в худшем случае, может выступать рабом, рабом раба своего, преступлением против человечества или претензией на сокровенное знание из областей, тропы пересечения которых веками ранее должны были обратиться в утрамбованную площадь.

И откровенные ляпы, к примеру, августовский ayatollah - могут маскировать свежее (или относительной свежести, поскольку спросонья) осмысление понятия. Считать мошенничеством то, что придерживается пути любыми средствами, а не бежит от ответственности, ссылаясь на авторитет и историческую данность - значит, пресекать упадок культуры, а значит, и её развитие.

...

.Es gab in Madrid keine Kutschen

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)