Agenda di un Impostore: Febbraio 2021, Charlie and his Wife

 .Так образуются ночи, когда мальчик думает о том, что он подкидыш

("Я смотрю в прошлое", Олеша Юрий Карлович, 1929)

- Сдавайтесь, вы окружены!

Чарли не мог рассмотреть, кто произнёс эти слова.

Голос тоненький, звучит комично угрожающе, почти мультяшно. Вокруг мелкий песчаный пляж, невысокая бледно-зелёная растительность с сухими и свернувшимися в интригующие косички остриями-верхушками, искривлённый ствол то ли обгоревшего, то ли выброшенного на берег волной дерева - вероятно, ивы, может быть, абрикосового, как бы то ни было, ствол перекрывал дальнейший путь - к просёлочной дороге и, оставалось надеяться, дожидавшейся там машины.

"Оставалось надеяться" - это потому, что, если верить тоненькому, срывающемуся на писк, голоску, Чарли был окружён неизвестным противником или, скажем, владельцем данных территорий. Автомобиль мог вполне послужить указание на присутствие посторонних. "Какая неосторожность с моей стороны!" - Чарли мысленно провёл правой рукой по лицу.

Жена Чарли, имени которой озвучивать не предполагалось повествованием, держала левую руку наготове возле сумочки из оленьей кожи; внутри скрывался, подобно улитке, забравшейся, вместе со своей собственной, в другую, большую раковину, чтоб там, в кои-то веки, сбросить со спины естественное укрытие, изящный лазерный распылитель.

У жены Чарли - рыжие волосы, глубоко-синие глаза, напоминающие хаски своей навязчивостью; можно смело утверждать, что жена оставалась Чарли по-собачьи верна, на протяжении 17 лет исполняя функции ещё и грамотного телохранителя (как владевшего грамотой в виде докторской степени в юриспруденции, так и с исключительной тактичностью исполняющей свои обязанности по сохранения мужней телесности и семени его от посягательств цивилизованного и недостаточно общества), каковому не позавидовал бы редкий избранный демократическим путём.

Чарли предостерегающе поднял руку, повернув ладонь в сторону жены. Не следовало тратить заряд, когда местонахождение оппонента неизвестно.

- Бросьте оружие и ложитесь в песок!

Чарли посмотрел на новенький shy-phone, экран начал автоматически светиться под его взглядом; бросать гаджет в песок, каким бы защищённым от внешней среды тот ни был, не хотелось.

- Повторяю, бросьте оружие, куда-нибудь за дерево, а затем ложитесь животом на песок, точно там, где стоите!

Жена Чарли медленно сдвинула сумочку на бедро и стала наклоняться.

Чарли, не зная, как объяснить, что в руке у него вовсе не оружие, а источник информации, такой важный для каждого современного человека, только нерешительно согнул колени; будто малюсенькая пчёлка ужалила его в самый кончик носа - Чарли вскрикнул, орган обоняния стал быстро увеличиваться в размерах.

- Это предупредительный выстрел, следующие будут направлены в более уязвимые места, так что следуйте примеру вашего партнёра!

"Они, возможно, не знают, что она моя жена и мой телохранитель, это нам на руку".

Чарли не решался коснуться распухшего носа, в глубине которого пульсировала, постепенно увеличиваясь, охватывая большую площадь, боль. Не выпуская гаджета, Чарли опустился на колени, испытав неприятное чувство пошатнувшегося достоинства - не столько перед настоящим положением своим, сколь перед тем, что ему ещё предстоит заключить до конца дня несколько выгодных сделок с серьёзными людьми; приходить на такие встречи с замаранными коленями - не лучшее решение.

- Послушайте, давайте придём к каком-нибудь консенсусу, мы ведь культурные.. люди?

Чарли ориентировался в своём обращении то ли к лежащему дереву, то ли к видневшемуся в отдалении фонарному столбу, на одной из сторон которого нарос лишайник.

- В песок!

- Даже если не люди, создания..

- Лечь!

- Прошу вас, мне предстоит сегодня ещё несколько деловых встреч!

- Если вы не уткнёте оба ваших детородных органа в пляж через 30 секунд, мы открываем огонь!

Супруга Чарли издала лёгкий смешок, раздвинула ноги пошире, обнажив тренированные ноги, обтянутые неразличимыми при свете дня нейтронными колготками.

Чарли правую ладонь опустил в песок - холодный и влажный, хорошо прилипает, вероятно, обладает специфическим, морским, даже рыбным запахом; вздохнув, Чарли, стараясь держать левую кисть с гаджетом изогнутой вверх, опустился на локти - помимо них, в песок упирались кончики его туфель и колени. Чарли внезапно стало смешно, вспомнился эпизод из детства, когда он в подобной позе симулировал "планку", стоило учителю отвернуться к одному из его одноклассников.

- Песок должен соприкасаться со всем вашим телом.

Голосок стал значительно ниже и спокойнее.

Чарли посмотрел в сторону супруги, к своему удовольствию обнаружив, что он может увидеть её лиловые трусики, прикрывающие белую новенькую прокладку. "Если у неё уже срок, откуда столько терпения?" - подумалось Чарли, касающемуся правой щекой коричнево-жёлтой массы, напоминающей какой-нибудь самодельный скраб с кофейной гущей.

Боль достаточно быстро расползлась по поверхности всей головы, пробежала по позвоночнику, достигла больших пальцев.

Смесь запахов из собственного одеколона и стрессоустойчивого геля после бритья перебивал возможные неприятные ароматы, исходившие от не так давно самого популярного в Регионе пляжа.

...

Совершенно непредсказуемо возникшая цитата, перенесённая в эпиграф (не являющийся вполне классическим, поскольку чаще он открывает ту дверцу, что оставалась закрытой в процессе сочинения, сплетённого не с дверной ручкой, а всего-навсего колокольчиком, оповещающим посетителя о том, что он таки "пришёл"), возможно, требует пояснения. Закавыка в том, что пояснение не дастся столь просто, а время затрачивать на рефлексию и спекуляции в текущем режиме - не достаёт хотелки.

Юрий Карлович Олеша - не самый обольстительный, в моём случае, автор. Причина чему, наверное, в том, что он как-будто слишком старается быть обольстительным, в то же время не теряя искренности и прямо-таки мальчишечьей прямоты.

Отец бы сказал, что-то вроде: "он написал и его уже нет, остаётся принимать таким, какой есть" - лишний раз убедив в неотлаженности работы  взаимопонимательных механизмов между детьми и родителями, поколениями в принципе. Не открою (выбрык!) Веспуччи, сказав, что критика нередко связано с процессом анализа критикантом собственных переживаний в связи с возникшими (воображаемыми, но близкими) отношениями между ним и (описываемыми) автором (ситуациями).

Этакая "Обратная Гуссерлиада" - всё, выносимое за скобки, в скобках остаётся и преподносится в качестве возможного (и желательного, поскольку всякое примечание навязчиво) прочтения.

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, Simpliciters or Simplifiers?

.Blown of the winds whose goal is "No-man-knows"..

(That Pass between the False Dawn and the True, Ezra Pound, ~1908)

...

Ваня обделался.

Сигнал тревоги,

а для Антона - соловей.

Без стука входит санитар,

он в униформе - синий цвет

на три оттенка,

птичка на груди,

размер куриного сердечка

(или тестикул истощённых);

благая чайка.

Правда, Антону часто мнится Чехов

(больного батюшку запомнили как Павла).

Как можно спутать профиль человека

с кривой карандаша в тетради школьной?

"Закончилась большая перемена

и началась Палата №6".

Антон с пивною кружкой молока,

под ним сосновая лошадка,

на голове - чалма, недавний флаг французский;

Антон, быть может, император,

бесчестный Бонапарт?

For bone apart!

Лечащий врач не даром даром.

А санитар?

В романах диких - и ангел с утюгом

и Римский Папа в панталонах

и бескорыстный бюрократ,

по совместительству гроссмейстер,

и даже инопланетянин,

агент разведки внеземной

или изгнанник, обречённый

своим прослыть среди чужих,

ведь с точностью наоборот -

для остракизма верный довод.

Всяк санитар имеет чуткий нюх.

А не кентавр ли (и полупёс) при Жёлтом доме

прообразом для Зюскинда исканий

в деле убийцы ароматов

и покровителя окопов

стал?

Вопрос не требует ответа,

Ваня нуждается в белье!

Улисс, назвавшийся Ульяном,

на шёлковых подушках развалясь,

как бесконечностью сучит,

мычит мотив, казавшийся нам революционным

ещё недели две тому назад.

В правой руке его колода

карт, меченых Созвездием Треглавым,

в левой - левкой,

из тучи ливневой растущий.

Обе ступни босы,

мозоли в форме континентов,

лишайником покрытые, подошвы -

право на атлас гражданина,

масштаб 1:7.

Ваня обделался,

не новость;

лицо Ванюши неподвижно,

взгляд - к переносице

и в корень,

а после - пальцем на стене:

"Есть башня из кости слоновой

по коридору и налево,

ступени к ней ведут из моря,

раскинувшегося дельфином,

улыбка чья

прощальная -

ингредиент

вакцины от.."

И безымянный санитар,

когда Иван начнёт латынью протестантской

названье хвори выводить,

является,

без век,

без губ,

с одной сквозной ноздрёй,

ведущей в лёгкое Министра.

От нас хотят, возможно, что-то скрыть?

Но как же скрыть от тех, кто скрыт от прочих?

И кто такие эти "прочие"?

Несёт что знание о них,

кроме того, что очевидно?

И для чего открытым быть,

коль всякий шаг необратим

и жаждет в заблуждение ввести

тех самых "прочих",

возомнивших,

что "прочий" - значит "проще, чем"?

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021; Not a farce, nor drama

.Как же я могу изображать чужую страсть, не привив себе бактерию такой же страсти?

("Кое-что из секретных записей попутчика Занда", Олеша Юрий Карлович, 1932)

Зима замедляет все процессы - это общеизвестно, так сказать, биологический факт. Можно, значит, считать, что и анатомический. Мысли, мыслишки становятся размереннее, замысловатее, им не хочется объединять усилия друг с дружкой, жаждущим уединения, психастеничным, предпочитающим самоудовлетворяться, нежели вступать в контакт с себе подобными, одноутробными, будь те сколь угодно критическими факторами для их существования.. По крайней мере, не прежде чем будет достигнута необходимая афористичность, действующая подобно налаженной системе отопления или традиционному, грамотно сложенному и разожжённому костру.

Возможно, афоризмы для того только и предназначены, чтобы пищу на них готовить и отогревать конечности после с трудом истолковываемых как "целенаправленных" странствий по снежному лесу, оледенелому морю, заброшенным поселениям и облюбованным подозрительно многословными аскетами хребтами. Что немаловажно, по мнению сиюминутного автора-ауторедактора, направление не отменяет полагания (direction does not negate supposition).

Естественно, все из перечисленного может оказаться плодом воображения, "странник" окажется таким себе городским бюрократом, филологом по образованию, имеющим понятие о дикости природы лишь благодаря своевременно обнаруживаемым во Всемирной сети популярно-научным обозрениям, документалистике; можно предположить, что бюрократ даже рисует исключительной достоверности пейзажи, прибегая к обыкновенным открыткам. При этом он не является коллекционером, не считает себя художником, не предлагает людям приобретать свои картины и даже не дарит их хорошим друзьям, просто привлекательным незнакомкам, не говоря уже о драгоценном "начальстве" - плоды своих художественных изысканий попросту уничтожая; не разрывая, не сжигая, но покрывая всякий раз белилами.

Можно предположить, что у него в кладовой аккуратно расставлены сотня-другая холстов, которые нельзя назвать ни чистыми, ни полноценными - просто прямоугольные белые пятна в темноте, благодарной периодически перегорающей лампочке; своеобразная ночная урбанистика.

В то же время, у бюрократа может оказаться всего один-единственный холст, покрываемый белилами и пейзажами поочерёдно - через лет 5 толщина его равняется толщине бетонной стены в многоэтажном здании спального района перестроечного образца, через 10, а лучше 15 - холст можно будет использовать в качестве подпоры для средней нагрузки железнодорожного моста.

Бюрократ к тому времени приобретает себе загородный дом и право на установку достопримечательности общенационального значения - холст исполняет теперь роль чего-то в роде matte black monolith, посвящённый не столько жертвам, сколько временам Великого Голода; так, будто ничто не может быть более чёрным и более матовым, нежели недостаток продовольственного минимума, целенаправленно происходящий в рамках одной большой этнической или национальной группы.

...

Можно это считать своеобразным таинством - приветствия бегунов, положение, принимаемое их, несомыми ветром или противоборствующими стихии, руками, кистью, каждым из пальцев.

Даже такой минимум, как сжатый, развёрнутый внутренней стороной кулак, как ободряющий и одновременно выказывающий солидарность жест со стороны бегущего против ветра и механическая, то есть инстинктивная, выплывающая из глубины характера, не нуждающаяся в постановке сценической задачи - ладонь мчащегося в противоположную сторону, прилагая куда меньшие усилия; последний будто ладен сгладить возможный удар, выступить даже партнёром в разминке перед боем - поскольку левая ладонь в спарринге с лёгкость принимает правый кулак.

Невозможно утверждать недостаток взаимопонимания в приветствиях направляющихся в противоположные стороны бегунов - сколь бы ни было обращение одно к другому неожиданным для каждого из них, тем не менее, это вполне может быть сравнимо с ситуацией столкновения мужчины с женщиной, достаточно привлекательной, чтобы ситуация показалась одному из участников явлением более необходимости, нежели недоразумения; и мужчина и женщина и оба бегуна выносят нечто уникальное из обмена "невольностями", расстаются трансформированными.

Фонарный свет с каждым новым шагом, приближающим к граничной для охладевшего вечера минуте, воспринимается как явление не столь цивилизационное, сколь, повторюсь, стихийное, подобное тому же ветру, вынуждающему прикрывать рот куском материи, будто из скромности; смущения перед одним представлением того, что обнажающиеся органы речи бегущего могут ввести январский ветер в заблуждение, принудить ко участию в (не имеющей одного названия, но сотни попыток обобщения) игре, что может оказаться фатальным для их, органов, владельца.

Несомненно, всё означенное легко обратить в "драму одиночества", однако всё же следовало бы прежде настоять на преимуществах такого видения, такого рассмотрения ретроспективы, рода (возможно, пугающей самого уличённого) впечатлительности, а уж потом - хоть кино снимайте, лишь бы не "патриотическое".

Agenda di un Impostore: Gennaio 2021, 約翰的紅香蕉

.Einseitigkeit hält sich viel leichter für Allseitigkeit als die Vielseitigkeit; denn jene hat die Einheit, deren die letzte sich nicht fähig weiß

(Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1813)

...

Из лопнувшей губы, к немалому удивлению Ивана Яковлевича, полилась не кровь, а вино.

Он подставил оказавшееся под рукой блюдце, высыпав прежде шелуху от скормленных кошке тыквенных семечек на новенький ковёр.

Изумление перед тем, что он, образованный человек, мог довести себя до такого состояния не имело пределов.

Внимательный читатель спросит, какое же состояние имеется в виду? Неужели Иван Яковлевич до пошлости пьян? Может быть, отравлен? Страдает бессонницей? Имеет "оккультные" хобби?

К чести Ивана Яковлевича следует сказать, что ничего из указанного не имело к образу его жизни ни малейшего отношения; к тому же, "пределов" изумлению своему он не привык искать.

"То, что должно произойти - произойдёт" - часто повторял ему дед, тому вторил отец; то же он предлагал в качестве руководящего принципа своему сыну, Якову Ивановичу, названному в честь отца и одного из прапрадедов (того, который не носил усов, но имел длинные волосы, шесть пальцев на левой ноге и служил послом на Гаити) по материнской линии. Сын отцовские рекомендации воспринимал не без иронии, собственных детей заводить не спеша, отчасти опасаясь того, во что они могут превратиться, если Яков Иванович последует фамильным традициям воспитания.

Блюдце наполнилось быстро, а крови ручеёк остановить было нечем (разве что прижечь дотлевающей сигарой старого "боевого" товарища, отлучившегося по нужде).

Иван Яковлевич втянул нижнюю губу в рот, его щёки освободили максимально большой для такого положения объём.

Зазвонил телефон.

Иван Яковлевич, взглянув, кто его решился побеспокоить в столь поздний час (23:25, принятый вызов, "Душенька"), нажал кнопку с изображением красного банана.

"Красный банан?" - Иван Яковлевич, или "Ванько", как ласково его величала мать до 40 с ослиным хвостиком лет, благополучно с именем сим на устах старческих почив в возрасте 115, ощутил нечто вроде щекотки в области солнечного сплетения; ощущение побывало уже под каждой из лопаток, когда их гордому обладателю удалось совладать с гипнотизирующим образом "красного банана", совсем не похожего ни на эквадорскую, ни на коста-риканскую, ново-гвинейскую либо филиппинскую разновидности.

Ивану Яковлевичу пришло в голову, что банан мог оказаться китайским, а значит - не надёжным источником быстрых калорий, а шпионским приспособлением; Иван Яковлевич похолодел - ручеёк крови ощутимо ослаб.

Не повышая температуры тела своего и мыслей, Иван Яковлевич склонился над цветочным горшком, в который собирался пересадить разросшийся материнский фикус: расслабил щёки, приоткрыл свернувшиеся бутончиком губы, аккуратными, тоненькими струйками стал отпускать собравшееся в щеках вино, стараясь не допустить ни одной капли попадания в пищевод.

Иван Яковлевич на протяжении жизни проявлял завидную склонность к двум вещам - литературной и алкогольной невоздержанностям. Первая передалась, по словам отца, от прабабушки, личной поварихи Её Императорского Величества, Иоанны Якоб Саранчёвской (так звали бабулю, а не императрицу, будьте уверены). Вторая, по мнению матери - от прапрапрадеда, первопроходца периодической печати на нескольких десятках островов Карибского бассейна и Индийского океана, Дона Яго, чьё истинное имя до сих пор остаётся фамильной тайной (каковой, конечно, непозволительно раскрываться в литературных пробах неучей).

Встряхнув головой, вытряхивая остатки напитка из ротовой полости, Иван Яковлевич, не глядя в зеркало, страшась испытать изумление, превышающее текущее, от одного лишь выражения изумления на собственном лице, поднялся и твёрдым шагом двинулся к ванной комнате.

А ведь он так надеялся сэкономить сегодня хотя бы на зубной пасте!

Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi: Gennaio 2021, Ovid the Gull

.Cum tibi contingat verbis superare duobus,

etsi non causa, iudice vince tuo

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

...

- С возрастом первый план сужается.

- Я слышала обратное.

- Не сомневаясь, что ты много чего слышала за минувшие между нами годы.

- Всё так же драматизируешь?

- Это больше походит на трагедию, но со стороны..

- Ой, траге-е-едия, го-о-осподи!

- ..со стороны происходящее привычно трагикомично.

- Ты привык?

- Да, к твоему сведению, каждое твоё решение, всякое действие вызывает привыкание.

- И о какой же из "привычек" ты говоришь сейчас?

- Обращения.

- Тебе не нравится то, как я с тобой обращаюсь?

- Мне не может не нравится то, к чему я привык.

- Вот так заявле-е-ение! Прости, пожа-а-алуйста, не захватила книгу жалоб!

- Тебе бы на курсы актёрского мастерства.

Девушка быстро взглянула на лицо страстно удерживающегося на границе своей молодости мужчины. Будто плоский камень метнула и была тут же отвлечена огромной чайкой, спешащей оповестить своих сородичей о последних новостях со столичных пристаней.

Можно предположить, что в водах близ пристаней завелась доселе невиданная рыбёшка с изысканным вкусом или портовым пернатым удалось объединёнными усилиями отбиться от устроивших на них облаву мальчишек (подавляющая часть этой пёстрой армии состояла из местных шалопаев, но были и несколько приезжих непосед, будущих неофитов Клуба Авантюристов, им-то и досталось особенное внимание точёных клювов и коготков), однако нас интересуют не столько птичьи новости, как дальнейшее развитие беседы двух, крайне редко обнаруживающих себя один подле другого даже в самые тревожные времена, пытающихся избавиться от осложняющей взаимопонимание "неосознанности", сердец (вариант с "душами" показался автору несколько суховатым (сучковатым, как выломанная безусым шашлыкоедом в невинном орешнике палочка), если преодолевал единственное число - невежествующую впечатлительность склоняло то к приторно-библейскому, то к какому-то извращённо-прагматическому осмыслению этого субъекта многовековых спекуляций).

- Например, если бы я..

Девушка задумчиво посмотрела на освещённую белыми, оранжевыми и голубыми огнями электростанцию. Занявшаяся было на её щёчках и во внешних уголках глаз улыбка медленно растворялась в дыхании подкрадывающегося с обратной стороны парапета сомнения, обращаясь развеваемой январским ветром паутинкой.

- Честно говоря, даже не знаю, чего ради мы встретились.

- Вероятно, у нас оказалось слишком много свободного времени, это совпало, первыми пробудились воспоминания и неувядающие впечатления, пальцы потянулись прежде, чем ум смог им воспрепятствовать..

- Ты договоришься до мерзостей.

- ..и правда. Хотя мне они мерзкими не кажутся.

- Мерзости?

- Эти пе-ре-жи-ва-ния не стоит называть "мерзостями", если не хочешь выработать у себя болезненной реакции на твоего спутника по ним.

- Фи, как-будто кто-то должен перед тобой оправдываться.

- Тем кто-то сделает только хуже.

- Твои "пе-ре-жи-ва-ния" напоминают больше непрерывное пе-ре-жё-вы-ва-ние. Мерзости остаются мерзостями, людьми их не скрасишь.

- Глупо разделять человека и его поступки. Даже не глупость, а ханжество,..

- .."снятие с себя ответственности", это я уже слышала.

- Ещё бы не слышала. Ты и читала об этом, конечно.

Девушка, взглянув на фигуру мужскую, хотела было предложить обладателю её расположиться на фоне башен электропередач таким образом, чтобы лунный диск казался фарфоровым блюдцем, вот-вот готовящимся обрушиться на голову, содержащую не самый проницательный из очагов осмысления окружающей организм жизни.

- Ты мастерски умеешь отбивать всякое желание.

- А ты мастерски умеешь вызывать их,..

- Да неужели, ха-ха!

- ..чтоб не исполнять ни одного. И чем больше желаний, тем надёжнее и убедительнее выглядит в твоих глазах собственная жизненная позиция.

- Тебе бы трактаты писать, а не на свидания ходить.

- Из нас двоих на свидания хож наверняка не я.

- Ещё одно неосторожное слово и я развернусь..

- Прости, сложно сориентироваться.

- В чём?

- В желаниях, намерениях, решениях, направлении и действии, в настоящем моменте - уж слишком фантастическим он оказывается, принуждает органы речи к занятию оборонительной позиции, хотя всем существом..

- Ты так ничему и не научился.

- Осторожность бывает чрезмерной, человек теряет лицо.

- Подойди..

Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi: Gennaio 2021, After the Null-Scandal

- Вот, это Вам, слегка запоздалое, но всё-таки поздравление примите, подарок.

- О, Герр Крабе, что Вы, нежданно-негаданно!

- М-да, долго выбирал, не знал, что может Вам прийтись по вкусу, на что аллергия..

- Но у меня нет аллергии, Герр Крабе!

- Ну, я ведь не мог знать наверняка, потому решил, что предположить присутствие легче, чем отсутствие, потому..

- Это так мило, Герр Крабе!

- ..число аллергенов максимально сокращено, пожалуйста и ещё раз с праздником, пусть с некоторым опозданием.

- Герр Крабе, опоздание - это ничего, главное - проявленная Вами забота, хоть через полгода! Так мы видим, что наши клиенты вспоминают о нас не только в дни нужды.

- Да, конечно, Фрау Немедичек, а Профессор..?

- Он сегодня принимает и как раз у него свободный часок после приёма Фройляйн Клаузевиц.

- Это знакомая фамилия..

- Конечно, Герр Крабе, наша клиентесса - потомок знаменитого прусса!

- Это кого же?

- Минуточку..(набирает что-то на клавиатуре, смотрит на экран, читая, почти по слогам)..Карла Филиппа Готтлиба фон Клаузевица, родился летом в местечке Бурге под Магдебургом в 1780 году, умер осенью в Бреслау, в возрасте 51 года, знаете такого?

- А как же..(себе под нос)..с чего бы мне знать какого-то прусса, рождённого 200 с лишним лет назад в деревне, названной человек без воображения..

- Герр Крабе?

- Да, Вы что-то сказали?

- Как мне Вас записать сегодня?

- То есть?

- Под каким именем?

- Под собственным конечно, Максимилиан Зигфрид Фолкнер ван дер Крабе.

- Повторите, пожалуйста, Максимилиан Зигфрид..

- Фолкнер..

- Фолкнер?

- Два слога, Фрау Немедичек, я могу угостить Вас кофе?

- Благодарю, было бы неплохо.

Герр Крабе отходит к автомату, вставляет купюру, выбирает пару напитков - подороже и подешевле, дождавшись порции, приносит и ставит на угол стола секретарши стаканчик с более дешёвым напитком, почти уже поднеся другой к губам; вовремя себя одёрнув, с извиняющейся улыбкой протягивает тот, что подороже Фрау Немедичек:

- Вот, пожалуйста, очень горячий, без сахара.

- Благодарю Вас, Герр Крабе, Вы сегодня необычайно обходительны.

Фрау Немедичек в два глотка опустошает стаканчик с напитком, показавшимся Герру Крабе очень горячим, сминает картонку, отправляет метким броском в урну, находящуюся не менее, чем в 12 футах от её кресла. Несколько минут рассматривает что-то на её экране, вводит несколько числовых значений, пару не слишком длинных слов, обращается к всё ещё дожидающемуся того, что кофе остынет, клиенту:

- Герр Крабе, можно Вам вопрос задать нескромный?

- Насколько нескромный, Фрау Немедичек?

- Не то, чтобы личный, но такой, какой должен был бы задать Профессор, а не его секретарша.

- Что ж, не стесняйтесь.

- На прошлой неделе я записала Вас "Зюскиндом", на позапрошлой - "Канетти", и если помните, перед первым сеансом Вы представились "Ливингстоном", при этом сильно жестикулируя и зачем-то неприятно повышая тональность Вашего голоса.

- Да?

- Вы понимаете?

- Боюсь, что не совсем, Фрау Немедичек.

- Но от Вас исключительного понимания и не требуется, Герр Крабе, Вы называетесь разными именами!

- Естественно.

- И Вас ничуть не смущает, что Вы называетесь разными именами в присутствии одного и того же человека?

- А кто этот человек?

- Герр Крабе, это уже хамство!

- Фрау Немедичек, если бы Вы выражались яснее..

- Герр Крабе, я была о Вас лучшего мнения!

- Фрау..

- Вот, заберите свой подарок, если б могла, вернула бы и Ваши поздравления!

- Но простите, я..

- Я позову Вас, когда Профессор освободится..(нажимая кнопку связи с охраной)..Фрау Метерлинк, покажите, пожалуйста, Герру Крабе дорогу в наш дворик, тот, что с собаками.

.Немного мёда, перца и вербены

и тёмный вкус от рук твоих во рту

(Вагинов Константин Константинович, 1923)

...

..и вот вновь Её снимки (Прекрасная в платье).

Как глубоко мне удалось пробраться в заблуждении?

Расправляя конечности, не ощущаю никаких признаков ограничиваемого формой (ёмкостью, объёмом) пространства. Так может ведь быть и так, что заблуждение не является формой, соответственно, человек заблуждающийся ничем не ограничен - это-то и оказывается наиболее пагубным (губительным) качеством самообмана.

Осматриваясь, не вижу ничего, что подсказало бы направление, которого держится моё абстрактное тело или хотя бы намекнуло, в каком направлении следовало бы двигаться, чтобы успеть бросить прощальный взгляд на затягивающееся отверстие (заживающую рану), посредством коей и удалось проникнуть внутрь. Таким образом, и заблуждение - своеобразный акт насилия, совершаемый над достигшим завидного суверенитета обманом.

Обоняние - это единственное чувство, на которое можно было бы полагаться, но ко всякой попытке сориентироваться в заблуждении примешивается влияние пищевых продуктов и отравляющих веществ, искажающих обонятельную картину мира если не основательно, то в местах, отвечающих за сохранение этой картины в пределах дискурса (в частности, если не по большому счёту, в пределах досужего рассуждения, по утолении аппетита).

Что любопытно, погружённый (или участвующий в становлении, подобном революционному) в заблуждение может слышать (прислушиваться) буквально любое произведение искусства - и речь не только о том, что создавалось благодаря музыкальной грамоте; заблуждающийся слышит скульптуру, керамические творения, живопись (и в самой экстравагантной манере), не говоря уже о литературе и танце.

Заблуждающийся, в частности, танцует сам - и именно обманчивость его благополучия, с точки зрения правдолюба и непрошеного товарища "по несчастью", принуждает к исполнению доселе невиданных па. В этот самый момент обнаруживается прочная связь с действительностью - танцор, импровизируя, прибегает к эклектике, используя знания (воспоминания) собственного тела о самых разных культурах.

.Das Warten erhält mich jung

(Der Engel von westlichen Fenster, Meyrink Gustav, 1927)

"Un giorno della vita di un Colombo": Dicembre 2020

За окном парень в большего, чем размах крыльев собственных, размера свитере пытается расколотить яичную скорлупу.

"Будет ли хлеб сегодня? Скорее всего, белый опять, тьфу, никакого удовольствия. Готовят же лепёшки, угостили бы хоть разок, так нет - булка должна пролежать с неделю в хлебнице, до того, что её можно было бы использовать в качестве пензы - и что за слово такое "пенза", есть ведь "пензель", так надо было ещё и "пензой" назвать, причём и то и другое функционируют на базе трения - может, дело в звуке?"

Парень сбросил уже свитер и принёс молоток. Не найдя подходящего, достаточно прямого гвоздика, он схватился за коробок спичек, оказавшийся пустым.

"Никогда не видал ворон на этом окне, не то, чтобы слишком часто тут бывал, да и вообще - не слыхал, чтоб вороньё по балконам шарилось в этом городе - может, что не так с воздухом, например, слишком спёртый воздух выходит из форточек, и чем ближе к верхним этажам, тем отчётливее это ощущается - ведь вороны да вороны в основном по газонам скачут, даже сейчас, вон, виднеется одна.."

Яйцо, наконец, треснуло, скатившись из-под очередного удара молотка, пришедшегося по большому пальцу, упав на пол; от соприкосновения со скорлупой по плитке поползла трещина, скрывшаяся под правой стопой юноши. Содержимое яйца разлилось, мгновенно оказавшийся на месте происшествия сиамский кот приступил к вылизыванию желточно-белочной площади.

"Как можно есть яйца, из которых рождаются птицы - неважно, что этими птицами оказываются всего-навсего курицы и петухи - кстати, любопытно, неужели человек способен съесть будильник - "голод не дятел", как говорится, но какой процент вылупившихся цыплят становятся петухами, и как скоро дают о себе знать их музыкальные таланты?"

Сиамский кот, привлечённый смутно различимым за занавесью силуэтом, прыгает на подоконник и пристально вглядывается в замершее пернатое.

"Вот опять, теперь жди, пока не появится хозяин и не прогонит тварь, а то ведь и стекло - вдребезги, а кому это выгодно - хотя, помню, ходила легенда о том, как в одно, такое же, разбитое прыжком нетерпеливого кошачьего окно, влетела целая стая мстительно настроенных сородичей - всю гостиную, простите, обосрала, иначе не скажешь - в итоге хозяева квартиры оказались настолько недальновидными созданиями, что узрели в этом нашествии, видите ли, "птиц мира" - Божий Промысел, и устроили вместо гостиной голубятню.."

Рука с длинным пальцами хватает кота сбрасывает кошачье с подоконника, слегка приоткрывает занавесь, замечает голубя, на лице читается удовлетворение от того, что обладатель его вознамерился в ближайшее 2-3 минуты предпринять.

"Сейчас посыпется, форточку приоткроет, сетку приподнимет, большая часть, конечно, ветром отнесена будет на тротуар, но, по крайней мере, будет возможность прежде распробовать, чем потчуют нашего брата сегодня - конечно, батон или сладкая булка, залежавшаяся по причинам обыкновенной избалованности, но может изредка попасться и семечка, зерно льна, кусочек арахиса, изюминка - хоть бери и неси в семью, кабы цельный ломоть сбросили, так бы и поступил, но гуманистический потенциал, простите за выражение, принуждает благодетеля к крошению, дроблению, растиранию и всяческому измельчению угощения, будто от того и объём благотворительной деятельности возрастает.."

Из-за окна вновь проступает мужское лицо с не слишком активной растительностью, не считая пары, сейчас удовлетворённого придвинувшихся к едва не цепляющимся за них ресницам, бровей, достаточно плотных, чтобы казаться ранним декабрьским утром обработанными, если не косметическим, то (старым добрым) простым, художническим карандашом. Форточка щёлкает, шуршит противо-неизвестно-чего-предназначенная сетка, с десяток крошечных частиц, не тк давно важно и гордо называвшихся "мучным изделием", успешно достигают жестяного карниза. То ли от предвкушения, то ли от неожиданности, одинокий голубь в оперении цвета молочного шоколада, издав нелицеприятный, мало походящий на певческие произведения упомянутых петухов, звук, резко взлетает и скрывается из поля зрения кухонного окна где-то на Востоке.

"Нет, ребята, это уж слишком, не голодные годы, да и о каком уважении тут можно говорить - видит голубя, а кормит колибри!.."

.Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна..

("Бабье царство", Чехов Антон Павлович, 1894)

...

..и настал знаменательный день, взялся ты за клавиатуру, запустил музыкальный редактор, вслушался, дополнил, видоизменил, подправил, вслушался, подкорректировал, пододвинул, увеличил, вслушался, чуть сократил, трансформировал, вслушался, подождал, заварил зелёного чаю, сходил на пробежку, вернулся, вслушался - и будто не выпускал клавиатуры, бегая по лесу, будто не читал Маяковского на (не то чтобы прям холодном, но таки) прохладном ветру, непрерывно вслушиваясь; мелодия звучавшая с утра, продолжает звучать после обеда и не находит своего разрешения в сумерках. Казалось бы, какая невыносимая тоска!

В самом деле, удивительно, что находится терпение на многочасовое, репететивное прослушивание одной композиции собственного сочинения, минимальные вариации не в счёт, поскольку они, в данном случае, ничуть не отменяют навязчивости скрипичного мотива. Буквально в этот самый момент, занимаясь (бесцельным) впечатыванием далеко не блистающих ораторским искусством строк (если искусством блистают именно строки - не люди), в памяти, в районе левого полушария, на мнимом расстоянии от черепной коробки в сантиметров 7, не в воздухе, но в пределах расширяемой до такого объёма, скажем, "слушательной оболочки" (от "слушателя" прежде, а потом только и от "слуха") - продолжает звучать мелодия - сочетание из виолончели (marcato, pizzicato - слова, служащие индикацией используемой инструментовки, значение которых, не считая достаточно узнаваемого звучания, ещё только предстоит разведать), пианино и ударных. Не сказал бы, что этому можно позавидовать, но однозначно, куда менее среднестатистическое состояние - быт в сопровождении музыки собственного сочинения (например, стрижка ногтей на ногах, намыливание шеи, стирка, в очередной раз несостоявшееся стирание пыли).

В то же время, ощутимо давление (или называть это "влиянием") из того самого источника "вне черепной коробки" - некое разрастание, ускоренное вызревание, угрожающее и соблазнительное; возможно, сравнимое с определением такого состояния как наитие (конечно в связующих с инстинктом более, нежели некой внешней силой - в конце концов, при современной-то культуре может ли быть что внешнее инстинкта?). Подібно до очікування відповіді від Її Зеленозіркості (не "Зеленозоряності", якщо від Неї не буде заперечень чи вимог).

Не будет саботажем, впрочем, и признание того даже, что мелодия, названная (не даром) inbloom - является настоящей проекцией этого ожидания.

.To hearts which near each other move

from evening close to morning light

the night is good; because, my love,

They never say..

(Good-night, Percy Bysshe Shelley, 1820)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Did He said 'Sentiency'

.Я голос вопиющего в пустыне

кишащих множеств, в спазмах городов,

в водоворотах улиц и вокзалов -

в безлюднейшей из всех пустынь земли

("Путями Каина: Бунтовщик, Волошин Максимилиан Александрович, 1923)

...

"7 утра - это уже слишком поздно," - Геннадий открыл глаза с этой мыслью.

Пытаясь вспомнить, что за образный ряд мог подвести его к такому заключению, Геннадий спешно опустил обе ноги на пол одновременно. Ступни тут же скользнули каждая в свою сторону, отталкивая тапочки к противоположным стенам комнаты.

Гололедица.

Геннадий поджал ноги под себя и обернулся. Так и есть, окно оставалось приоткрытым. Минувший вечер завершался в том состоянии, что не способствует предусмотрительности в мелочах.

Подозрительно, впрочем, что ни руки, ни голова его не успели покрыться той же ледяной корочкой.

"7 утра - это уже слишком поздно. Но слишком поздно для чего?"

Геннадий успешно исполнил кувырок через голову в двуспальной кровати, попытался выглянуть в окно. Небо можно было бы назвать цветочно-голубым, не виднелось ни облачка, однако взгляду выглядывающего, лишь приподнявшись в кровати, доступны были одни крыши высотных зданий, горизонт же оставался загадкой.

Впрочем, крыш могло оказаться вполне достаточно для первых утренних впечатлений. Геннадию померещились люди, парочками сидящие на этих самых крышах. "Это хорошо, что технологии пошли дальше и нет нужды в общих выводящих трубах," - Геннадий прищурился, люди превратились в большие чёрные мешки - в такие часто собирают опалую листву порядочные дворники.

"7 утра - это уже слишком поздно, но, чёрт меня побери, если я понимаю, зачем нужно было тащить мешки с осенней листвой на крыши!" - Геннадий потёр ладонями ступни, пытаясь согреть, неприятное ощущение на подошвах не исчезало.

Белый голубь рассёк вид из окна по диагонали. Коготки царапнули о карниз, донеслось лёгкое, будто вопросительное воркование.

Геннадий вспомнил о загодя раскрошенной буханке гречаного хлеба, без сахара, дожидающемся в глиняной мисочке в 5 шагах от кровати, на верхней полке шкафчика, в окружении книг и одной из них прикрытой. "Жизнь насекомых". Сделать, впрочем, и 5 шагов не представлялось возможным по этому льду.

"7 часов - это уже слишком поздно, но я ведь могу обернуть ноги простынёй или просто одеть пододеяльник.." - Геннадий уже начал представлять, как он насыпает хлебную крошку и множество голубей и голубиц, самого различного окраса, присоединяются к белому, издавая утробные, благодарные, милые слуху звуки.

Но ведь для исполнения воображаемой картины потребуется совершить не только 5, но ещё около 8 шагов - для того, чтобы добраться до оконной рамы.

"7 часов - это уже слишком поздно, но если я по неосторожности выскользну из окна, то пододеяльник можно использовать в качестве парашюта.." - Геннадий стал было вытряхивать тёплое покрывало из белого пододеяльника, когда из коридора донёсся звук растворяемой двери.

Чья-то верхняя одежда бросилась на крючок, вешалка издала гостеприимный скрип. Обувь стукнула о пары ей подобных. Аккуратные шаги скрылись на кухне, где тут же звякнула дверца самораскрывающегося холодильника.

Геннадий ощутил некоторую тревогу. Ключи были в единственном экземпляре, он твёрдо был убеждён, что не мог вчера отдать их кому-либо. Он просто не попал бы в свою квартиру. "7 часов - это уже слишком поздно," - Геннадий словил себя на том, что видоизменил цитату не оставившего следа в памяти сновидения, вместо "утра" говоря о "часах".

Значит, кто-то пришёл вместе с Геннадием к нему домой, приглашённый переночевать. Это могла быть женщина, это мог быть мужчина, Геннадий интересовался и теми и другими, по крайней мере, до тех пор, пока те проявляли себя с положительной стороны.

На кухне задрожал шкафчик с мебелью. Это объяснялось движением проходящей под зданием линии метро.

Геннадий прислушался, но ничего исключительного разобрать не удавалось. Сосед следовал традиции неуклонно. За стеной телевизор разразился несколькими выразительными фразеологизмами, могучий женский контральто, призванный приободрить встречающих воскресное утро в непозволительно поздний для преуспевающего молодого человека час.

"Это уже слишком поздно," - повторил про себя Геннадий, затем едва слышимым шёпотом, - "Слишком поздно, слишком поздно". Голубь пересёк открывающийся вид на крыши с мешками осенней листвы в обратном направлении. "Как собачка на молнии," - заключил Геннадий, пытаясь дотянуться до соскользнувшего с ушной раковины, отброшенного неловким движением руки на пол слухового аппарата.

...

Несоответствие между цитатой и очевидным содержанием, без сомнения, служит "маркой" многим экспериментаторам в литературе (поэзии) и музыке на протяжении, можно сказать, веков. Каждый из прибегающих к такому решению (перечисление фамилий займёт лишнее время, поскольку потребует предварительного отыскания оных) имел собственные мотивы, в одном, впрочем, сходные - надежда на приоткрытие читателем того, что маскируется авторским неумением выражать мысль связно, не снимая себя ответственности.

Насколько далеко ещё можно отступиться от поэтического "отображения действительности", это пока нерешаемая задача. Если прежде мучительными представлялись пара-тройка словес, использованных неудовлетворительным, отступающим от цельной картины стихотворения, образом, то теперь начатое четырьмя днями назад сочинение находит себя в столь непритязательном виде в воображение и при-совокупляющемся строгом почасовом расписании автора, что часть последнего, способная ещё испытывать "человеческие чувства" (сострадание, сочувствие, жалость) - вдруг приобретает характеристики полноценной личности, начинает существовать собственной, выходящей из-под контроля и не подлежащей сознательной оценке жизнью. Эта же часть, вероятно, и готова прозреть образ Эго, чьим Альтер- оно имеет сомнительное удовольствие выступать, ни где-нибудь, а в мультипликационном персонаже.

"Философское образование" способствует лишь декоративному усложнению языка, судя по всему. Приходится разучиваться, но когда приходишь на встречи "разучившихся", становится отчего-то противно. По крайней мере, такой (популярной) манеры общения ты себе бы не пожелал. В то же время, сохраняется чувство удовлетворения от того, что ты перерос, наконец, толкование популярности как показателя сугубо негативного (отрицательного, свидетельствующего о деградации, регрессе, опошлении). Очевидно, что не сама популяризация привносит искажение, а те, кто достигают популярности с каким-либо продуктом - имеют дефект (как и миллиарды им подобных).

...

.The sentiency is the riddle of riddles

(Japanese Miscellany: In a Japanese Hospital, Hearn Lafcadio Patrick, 1901)

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Dicembre 2020, Metaphysical Upper Lip

..пора открыть свободный путь страстям даже в область метафизики

("Апофеоз беспочвенности", Шестов Лев Исаакович, 1905)

...

- Крупный мужик и очень похож на одного советского актёра.

- Простите, не видел ни одного советского фильма..

- Леонов, если не ошибаюсь, такое же благодушное выражение лица, скрывающее однако могучую волю.

- Как я уже сказал..

- Он и не приближался, не могу вспомнить, чтобы он пытался ударить или толкнуть кого-то из нас, просто защищался.

- Вы сказали "нас"?

- Да, верно. Разве я не говорил об этом ранее?

- Нет, я..

- Профессор, Вы сегодня очень невнимательны. Бессонница, так?

- Уверяю Вас, что..

- Вам надо составить и выработать распорядок дня, режим, знаете? Конечно, жизнь по расписанию - тоска непередаваемая, но это только на первых порах.

Из-за окна неожиданно громко звучит автомобильный гудок. Профессор и клиент одновременно оборачиваются в сторону звука и около минуты проводят, рассматривая оголённые ветви ноябрьских клёнов и спеленатое небо.

- Так о чём это я? О расписании, затем - нет, давайте вернёмся к моему сновидению..

- Да, это было бы мудрым решением.

- Куда мудрее с Вашей стороны было бы указать на мудрость этого решения 10 минутами ранее, однако продолжим. Леонов, Вы не против, если я буду так называть его?

- К сожалению, я не имею ни малейшего понятия, кто это, потому..

- Но у Вас же ноутбук имеет выход в интернет, Вы можете прямо сейчас, пока я рассказываю..

- Это противоречит профессиональной этике, исключено.

Профессор демонстративно опускает крышку стоящего перед ним ноутбука, отодвигает его на край стола. Мужчина следит за поведением профессора, не поворачивая головы, лежащей на приподнятой спинке кушетки.

- Вы сегодня положительно зловредно настроены, профессор.

- Прошу прощения?

- Говорю, у нас с Вами сомнительно эффективно пройдёт сегодняшняя встреча.

- Почему Вы так считаете?

Мужчина молча смотрит в глаза профессору. Последний отводит взгляд: обнажённые ветви деревьев, неплохо бы выстроить с ними ассоциативный ряд, чтобы вернуться в состояние душевного равновесия.

- В этом есть что-то специфическое - называть участников сновидения фамилиями актёров, Вы не находите, профессор?

- Нет, Герр Эймер, это широко распространённый метод в работе с бессознательным материалом.

- Как Вы меня назвали?

- Когда?

- Только что.

- Я никак Вас не называл.

- Нет, Вы произнесли мою фамилию неправильно.

- Я не произносил Вашей фамилии!

- Я не мог ослышаться, Вы сказали "ведро".

- С какой стати мне говорить "ведро"?

- Профессор, Вы отвлекаетесь. И не стыдно? За что я Вам деньги плачу?

Профессор на мгновение смущается, раскрывает было рот для объяснений, затем вдруг вспоминает о чём-то, за доли секунды брови едва не срастаются к переносице, суровый взгляд устремляется на клиента.

- Герр Эйнер, к слову о деньгах!

Мужчина вдруг начинает проявлять крайнюю подвижность, елозя руками и ногами по обитой плащёвкой кушетке, будто пытаясь заглушить укоризненное эхо, отброшенное резким замечанием профессора. Голос клиента становится почти крикливым.

- Так вот, профессор, девушка, которая была соучастницей нападения или того, что мне во сне казалось сопротивлением власти, то ли выплеснула в лицо, то ли разбила на голове у Леонова банку с мёдом!

Профессор, слегка ошарашенный сообщением, забывает о деньгах и опускается в скрипнувшее кресло.

- Так это была девушка?

- Девушка, да, но внешность её мне кажется сейчас незнакомой, или вернее, совершенно ускользает её лицо, как и одежда - последняя напоминает то ли спортивную форму, то ли боевое облачение женщин-героинь приключенческих, фантастических фильмов.

- Вы говорите, у неё в руках была банка с мёдом?

- Я предполагаю, профессор, что это была банка, но могла быть и кружка. В то же время, кажется, будто вся её рука была погружена в один большой медовый комок, который затем оказался на лице Леонова.

- Перестаньте называть его так.

- Почему?

- Это сбивает с толку.

- Чем?

- Я начинаю думать о львах.

- О львах?

Мужчина на кушетке задумчиво чешет макушку. Профессор незаметно приподнимает крышку ноутбука, одновременно отклоняясь в кресле влево, пытаясь заглянуть в щель между клавиатурой и экраном.

- Да, точно "лев". Это, вероятно, важно в "алхимии сна". Вы занимаетесь "алхимией сна", профессор?

- Нет, Герр Эйгер, я занят в основном строгими научными изысканиями.

Клиент печально вздыхает. Профессор, удалось ему подсмотреть интересующее или нет, аккуратно придерживая средним пальцем, опускает крышку ноутбука. Смотрит на умолкнувшего клиента, на маленький круглый циферблат над входной дверью, едва различая положение меток и стрелок, снова на клиента, а затем в окно. Поднимается, подходит. Ноябрьские клёны, торчащие на фоне нескольких аккуратных ёлочек, напоминают ему о нищенках, собирающихся у дверей собора в праздничные дни.

...

Чего только от страстей ожидать не приходится.

И вдруг, окажись они в среде метафизиков - самое время снять с себя ответственность.

Вы, значит, не так меня поняли, истолковали, понимаете ли, так, чтобы всё в жизни (а значит и в сфере метафизической) совершалось по обыкновению, привычно - чтобы не менять и не меняться, а только объяснять да впутывать; слушателя, зрителя, читателя впутывать в собственные запороговые перипетии (это те, которые, как прилагательное прилагающееся говорит, "за порогом" - то бишь шаг сделаешь, покинешь помещение, а перипетии тут как тут, блестят на солнышке, без запаха, а пощупаешь, так и перевозбудишься невзначай; бывает, конечно, наоборот, порог переступаешь в обратном направлении - можешь и наступить, не суть важно, перипетии не суеверные), неоправдавшиеся надежды, недостижимые идеалы, сомнения, опасения и общую органическую и социального характера озабоченность. Для примера можно взять того же Сигизмунда Доминиковича, (ярчайший?) метафизик со страстями, а без страстей - так и нет никакого Кржижановского, один, простите, жёлтый уголь.

Верхняя губа с внутренней стороны лопнула.

Ей, губе, всё одно - читаю стихотворения на морозе, припорошенный, вращаю ли нунчаками, отмахиваясь от подступившего было бытового рассудка; губа, будь она звуком, звучала бы очень тоненько, не взирая на физиологические, наследственные полноту и чувственность, и тоскливо, скрипично, однако на ум приходит колокольчик, подвешенный на удочку, реагирующий на подёргивания страдающего ипохондрией улова - а ещё ближе, колокольчик на кончике иглы, в ушко которой пытается пробраться Скарбо.

Губа и звучит более, нежели даёт о себе знать болевыми ощущениями. Напрашивается на стихотворение, видать.

...

.Пусть стёкла теряют часть своей прозрачности, зато те, кто живут за их створами, делаются чуть-чуть прозрачны..

("Москва в первый год войны: Окна", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, ~1946-48)

Это и о зиме.

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Insufficient reason of everything

Щёлкнула зажигалка.

Сначала - в первом ряду, затем - предпоследний, 16, затем ближе к середине, по краям, вновь вернулась в первый ряд. И с такой равномерностью, будто это была одна и та же зажигалка с товарищеской поспешностью передаваемая из руки одного разочарованного зрителя в руки другого, ещё сохраняющего надежду.

Картина называлась.

Да, название её поминалось около трёх раз на афишах, вывесках, несколькими представительными людьми в дорогих костюмах, всем обслуживающим персоналом, мельтешившими в преддверии корреспондентами, представителями самых международных из периодических изданий, оттеснявших кадры местных газетёнок. Последним не доставало финансирования на профессиональную технику и они прибегали к архаическим зарисовкам.

Картина называлась, но никто из находящихся в зале, ожидающих премьеры, вот уже третий час наполняя становящимся всё более искусственным безмолвием просторное помещение, погружённое в непроницаемую тьму - никто не имел власти восстановить название в памяти, не говоря уже о том, чтобы попытаться прийти с соседями и спутниками к какому-либо консенсусу. Люди попросту утешали себя мыслью о том, что им хорошо известно возможное содержание фильма.

Экран стал будто чуточку ярче.

Это вполне могло быть объяснено и обманом зрения. Экран, в конце концов, подпитывался электричеством, а всё, с чем электричество вступает в соприкосновение - приобретает свечение, выделяющее его среди мира природного, что заметно и при свете дня; например, стоит взглянуть на фонарный столб с сохранившейся пока ещё лампочкой, загорающийся между 17 и 18 часами ноябрьского вечера, странным образом совпадая с начинающими мёрзнуть кистями, беззаботно листавшими дотоле 32-летний сборник стихотворений - и для сравнения окинуть взглядом какое-нибудь из вышедших из моды или обладающих чисто символическим значением фигурных изваяний. Разве фонарный столб не составляет в себе понятия для горожанина более однозначного, нежели, к примеру, какая-нибудь декоративная глыба, пусть и являющаяся осколком метеорита или крепости, имевшее принципиальное значение в истории этого самого города? Впрочем, с метеоритами надо быть осторожнее.

На билеты были потрачены довольно крупные суммы, однако в скопидомстве уличить можно было разве что сотую часть присутствующих. Люди зажиточные, имущие, не знавшие ветра, гуляющего в карманах безвестных писателей, они оставались на своих местах не из упорства, не из-за того, что рекламной кампании удалось заинтриговать их настолько, что ожидания превалировали над здравым смыслом, и конечно, вовсе не потому, что деньги за билеты не могли быть возвращены, о чём предварительно было сообщено организаторами премьеры и вопрос чего поднимался на предшествующей встрече с журналистами режиссёра. Всем этим людям было, безусловно, чем заняться в своей жизни, кроме как по нескольку часов затрачивать на ожидание того, что экран наконец загорится и "двигающиеся картинки" бросятся сменять одна другую с головокружительной скоростью, вызывая самые противоречивые чувства в каждом из присутствующих.

Однако люди не расходились.

Вынужденное молчание постепенно обращалось их своеобразным облачением, униформой, по которой можно было определять посетителей премьер и вне кинозалов. Политическая кампания, направленная против курения, ничего не могла поделать с тем, что происходило за порогами кинотеатров, съёмка и освидетельствование коих охранялось одним из тех законов, которые попросту невозможно было изменить или слегка подкорректировать. Правительство пыталось увеличить налог на имущество, но ни один из посетителей премьер не обращался к государству за кредитованием - получив отказ, он дал бы надежду власти на то, что премьера хотя бы для 1\1000000 неконтролируемого социального образования не состоится.

И всё же залы были полны. Премьеры встречали аншлаг.

Аншлаг, носивший в былые годы вместо штанин и рукавов самые обыкновенные жестяные водостоки, стал одеваться приличнее, душиться дорогими зарубежными ароматами, причёсываться на изысканный манер звёзд кинематографа, поселился, в конце концов, в одном из Королевских номеров в Главном городском отеле, название которого вряд ли может что-либо сказать нам, пишущим и сочиняющим, нередко в обратном порядке. Аншлаг раздавал автографы с не меньшим усердием, нежели герои экранов не состоявшихся премьер, находя с теми общий язык, с течением времени к каковому они вместе и стали прибегать, когда давление со стороны властей оказывалось настолько невыносимым, что автографы обращались в срочные телеграммы. И ведь что может быть надёжнее уничтожения таковых свидетельств, чем превращение их в собственность "поклонников таланта", быт?

...

..alles erst im Blute des Menschen geschehen muß, ehe es außen zur Wirklichkeit gerinnen kann

(Der Engel vom westlichen Fenster, Gustav Meyrink, 1927)

Взаимоотношения с собственным организмом предполагают толику абсурда.

Закрываешь глаза в конце выходного дня, когда ничто не могло отвлечь тебя от безделья, кроме тех занятий, которыми люди обычно от безделья отвлекаются, рискуя воспитать в себе если не одну, то другую зависимость. Впрочем, может ли считаться рискованным то, что неминуемо, принимает ли оно благие либо пагубные формы?

Но возвращаясь к закрытым глазам; даёшь себе ровно 15 минут и 15 секунд на то, чтобы "перезагрузиться" (насколько эта практика действенна, судить пока рано), складываешь пальцы в одну из подсмотренных среди "просветляющих" публикаций фигур, отпускаешь мысль, позволяешь ей быть не конкретной, быть не "ею", не являться вниманию, органам чувств, умозрению, ожиданию, в форме мысли грамотной, достойной того, чтобы её запечатлели на чистом бумажном листе в форме ли поэтической, прозаической, под видом ли сомнительного сходства портрета, "натюрморта" с неизвестными науке плодами, невиданного пейзажа или просто хаотически разбегающихся, вращающихся, пульсирующих структур, напоминающих о микроскопической съёмке частей (любого, склонно предоставить себя для научных исследований) организма (например, самый обыкновенный человеческий язык при увеличении 140:1); удерживаешь себя (с трудом) от привычки всматриваться в то, что предстаёт недостаточно различимым (привычка, возможно, вызванная спецификой органов зрения - хотя найдётся теоретик, объяснивший бы ухудшение зрение именно тем, что зачастую приходится напрягать мышцы глаз вхолостую, пытаясь представить виденное с закрытыми веками отчётливее, и я всё ещё твёрдо убеждён, опуская веки, что это во власти сновидящего), и просто минуешь сцену за сценой, кадр за кадром (не смотря на использованные термины, ничего общего с просмотром кинокартины или театрального действа не находишь, тем более, если буквально какими-то 15 минутами ранее окончил не совсем приятное знакомство с чем-то коллажеобразным, например, работой Питера Гринуэя), лицо за лицом, встречу за встречей, жест за жестом, невысказанное за умалчиваемым, абсурд за абсурдом, ни один из которых, однако, окажись отражением действительной ситуации прошлого-будущего-настоящего, не был бы расценен как "выходящий за рамки обыденного".

Таким образом, "перезагрузка" будто бы и произошла (давно пора перестать бояться рассматривать собственный организм в качестве компьютера - учитывая тот уровень взаимоотношений, на котором с организмом находишься, ты, самовольно исключающий себя из анатомического, биологического, эволюционного существования, произнося своё первое слово, оказавшееся, не по чистой ли случайности, не проклятием; так даже делаешь организму одолжение, не вмешиваясь в те процессы, для налаживания которых не достаёт не то, что компетенции, но..самоуважения, что ли?), но о чём, чёрт возьми, можно говорить с человеком, для которого отказ от предлагаемого родственниками угощения может составить достаточное основание (эдакий разухабистый ex nihilo nihil fit) для последовательного разрушения всего оставшегося вечера!

.Weil der Abergläubische von der Motivierung der eigenen zufälligen Handlungen nichts weiss, und weil die Tatsache dieser Motivierung nach einem Platz in seiner Anerkennung drängt, ist er genötigt, sie durch Verschiebung in der Aussenwelt unterzubringen

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

Разве можно было обойтись без Фрейда, будто бы с готовностью "развенчивающего" настрой Майринка?

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Novembre 2020, Death and diet

- Люди только и думают о еде, когда не находят применения своим силам.

- Это более чем спорное утверждение.

- Нет, Жослен, Вы вспомните себя, когда нечто Вас сильно увлекает!

- Например?

- Например, Вы наблюдаете за игрой любимой команды, счёт 3:3, прошли 80 минут матча, нет, пусть даже это будет дополнительное время, вторая половина, или серию пенальти, два взятых, три пропущенных у каждой из команд, и вот уже основной состав иссяк, вышел резерв - игроки, которых видели разве три-четыре раза на поле за последние полгода, у каждого из них есть шанс заслужить место в стартовом составе на следующий матч, однако на воротах стоят Бриарей и Котт!

- Зачем кота ставить в ворота? Разве хороший вратарь из этого хвостатого отродья получится?

- Какого кота, Жослен, Вы меня пугаете!?

- Неважно, к чему Ваш пример, Луи, поясните?

- Милый, он говорит..

- Нет, раз уж назвался груздем..

- Жослен, когда Вы чем-то сильно увлечены, разве Вы думаете о еде?

- Если я чем-то сильно увлечён, у меня, конечно, нет времени для того, чтобы думать о еде, но..

- Вот видите!

- ..однако, прошу не перебивайте меня, голод может стать помехой моей сильной увлечённости, что принудит меня оторваться от дела и..

- Не принудит!

- ..прошу, не перебивайте, Луи..

- Милый, он в чём-то прав.

- Дорогая, наш друг может быть прав во всём, но это не делает его позиции неопровержимой.

- Жослен, так Вы всего-навсего пытаетесь меня переспорить?

- Простите, мой муж, вероятно, слишком много выпил..

- Моя дражайшая супруга, вероятно, забывает, что я с утра и капли в рот не брал, не считая приготовленного её заботливыми руками компота.

- Так я виновата в том, что не налила тебе виски?!

- Я этого не говорил.

- Ты это подразумевал!

- Друзья, друзья, прекратите, мы так ни к чему не придём, давайте вернёмся к нашему разговору!

- Мишель, мне нет нужды что-либо подразумевать, обращаясь к тебе, неужели за годы, что мы живём вместе это не стало очевидным?

- Ты назвал меня по имени..

- Радость моя, всё же вернемся к аргументам нашего друга, Луи..

- Если Вам необходимо побыть наедине, я могу пересесть к окну, у меня с собой есть газета, Мишель, Жослен?

- Благодарю Вас, Луи, Вы очень любезны..

- ..и в этом нет никакой необходимости, уверяю Вас.

- Но дорогой, ты назвал меня по имени..!

- И что такого в том, что я обратился к тебе по имени, м?

- Пожалуй, я всё-таки пересяду..

- Луи, не беспокойтесь, Вы ничему помешать не во власти..

- Это прозвучало так, будто мы едва знакомы.

- Нет, это не могло прозвучать так, если я не имел намерения донести до тебя что-то подобное, да и к чему мне, после стольких лет совместной жизни!?

- Люди узнают всегда что-то новое друг о друге и нередко спустя годы.

- И что же "нового", по-твоему, узнал сегодня я?!

- Всё-таки я раскрою хотя бы газетку..

- Да не дёргайтесь же Вы, наконец, представьте, что сидите в зале кинотеатра, зал набит благоговеющими перед режиссёрским талантом людьми, а на экране происходит откровенно второсортное драматическое действо!

- И эта "второсортность", конечно, связана с моим поведением, так?!

Осторожное шуршание газетных страниц, переворачиваемых под столом, на коленях Луи Парвеллона, Доктора социологических наук, несколько смутило супружескую пару. И муж и жена уставились в свои тарелки, где на мелкие аккуратные кусочки были разделены два совершенно идентичных омлета, посыпанные непривычно крупными листиками петрушки, и четыре кусочка ветчины, каждый из который венчала застывшая капелька горчицы.

- Марадона умер.

- Что?

- Диего Марадона скончался, сердечный приступ.

- Жаль.

- А кто это, Луи, Жослен?

- Знаменитый футболист, дорогая.

- Никогда не интересовалась футболом, но печально, что люди уходят, молодой?

- Сколько ему лет было, Луи?

- 60, в статье пишут.

- А Вам сколько?

- 44.

- Мне - 40, супруге - 32.

- Никакой связи, но в целом как-то грустно, м-да.

- Вы ведь о еде говорили, верно?

- Да, но не думаю, что сейчас это уже имеет значение, Жослен.

- Почему же, посмотрите на наши тарелки.

- Я не любитель заглядывать другим в рот, знаете ли..

- Нет, Вы взгляните, Луи..

- Вы знаете, с детства я испытываю какое-то странное отвращение, если случайно обращаю внимание на содержимое чужой тарелки, аппетит пропадает мгновенно и..

- Вам сейчас аппетит и ни к чему, Луи, перед Вами одна только чашечка кофе.

- По-Вашему, Жослен, для кофе аппетит не важен?

- Не так, как для омлета, это точно.

- В этом я согласна с моим мужем, Луи.

- Может, всё-таки взглянете на наши тарелки?

- Нет, Мишель, Жослен, право, мне пора, Сильвестр, вероятно, ещё не знает о трагической новости, а он был большим поклонником таланта, м-да..

- Что ж, до встречи, Луи.

- До завтра, Луи.

- Да, Мишель, до завтра, Луи, держите меня в курсе.

- Обязательно, Жослен.

Пожав друг другу руки, мужчины обратились каждый к своему.

Луи Парвеллон, аккуратно сложив газету, держа подмышкой кепку, вышел за порог ресторации и чуть было не оказался сбит с ног мальчишкой на велосипеде, развозящим свежие газеты. Одно из изданий выскользнуло из корзинки, шлёпнулось к ногам Луи. Поднимая, он прочёл на титульной странице: крупным шрифтом "Легенда аргентинского футбола.." и помельче "..обвёл смерть вокруг пальца".

Жослен и Мишель Сонарри-Карбаньяк подозвали официанта и потребовали компенсировать им моральный ущерб от предложенного холодным омлета и ветчины, испорченной слишком кислой горчицей.

.Есть беспощадность в примитивах.

У них для правды нет границ -

ряды позорно некрасивых,

разоблачённых кистью лиц

("Письмо", Волошин Максимилиан Александрович, 1904)

...

Желание питаться "правильно" - одна из симптоматических граней личности, навязываемых массовой культурой. К несчастью, это так.

Вероятно, во времена, предшествовавшие двум мировым войнам ещё нельзя было выдвинуть такого утверждения, не подготовив достаточной исследовательской, экспериментальной аргументации, но в Наши дни, сегодня, даже в этот самый момент - не смотря на достаточно плотный ужин, я, берущийся за дополнение утреннего экспромта рефлексией, не перестаю думать о еде, не вполне давая при этом отчёт в том, появляется ли чувство голода прежде или наследует представлению вкусовых качеств тех или иных продуктов (хлеб, йогурт, масло, яблоко).

И "я - то, что я ем" действительно оборачивается "гранью личности".

Тому, кто не исповедует вегетарианство (автор написал грамматически верно с третьего раза, что говорит о многом, в частности о том, что вегетарианство он не исповедует) с трудом выносимым времяпровождением может оказаться посещением соответствующих мероприятий. Хотя и фауноядный ведь - человек, и флороядный - человек, оба являются составляющими одной ноосферы, разделяют государство, город, улицу, дом, этаж, квартиру и временами даже один табурет поделить не могут, поскольку и поговорить-то, оказывается, не о чем; флороядец, допустим, слышит в Симфонии №2 Малера одно, фауноядец - другое, оба они могли бы дополнить друг друга, если бы не одно но: первый считает второго обладателем "нечистого сознания", содержащегося в отравленном организме, преклоняющемся перед нездоровым питанием, а второму остаётся только, исполнившись самомнения, дивится доходящим до крайнего невежества суждениям своего соседа.

По сути же, ситуация аналогична спорам, возникающим между последователями различных религиозных течений. Одним разновидность мяса мнится недостойной правоверного, другими эта же разновидность избегается в определённые культовыми празднествами периоды времени, третьих миниатюрный клочок, съеденный в подходящее время, может приблизить к ощущению собственного с всем миром Природы единения, четвёртые боготворят плоть собственноручно убиенной твари так, будто это самое животное стоит в этот самый момент перед ними, языком человеческим вещая, пятые не то, что едят плоть - они её ласкают, не скрывая сексуальной подоплёки их отношений с бифштексом или рыбьим филе, их ужин служит прологом к прелюдиям и совокуплению, совершающемуся под покровом ночи - и партнёр для них оказывается проекцией, мастерски приготовленным блюдом, следующей жизнью ароматного кусочка мяса, обнаруженного на всё ещё не растерявшей блеск после последнего мытья тарелке в начале седьмого часа относительно тёплого ноябрьского вечера.

И в то же время, на фоне ходового дискурса, как-то забывается, что ни флороядец, ни фауноядец не обладают по умолчанию ни уникальным мировоззрением, ни самодостаточной историей, ни устоявшейся традицией, ни полноценным "местом во Вселенной", позволявшим бы им позиционировать себя заведённым образом по отношению к оппоненту. И тем и другим руководят каприз и рынок. Последний же ни в чём так не нуждается в Наши дни, как в непрерывно высказывающемся мнении.

.Неужели мы, люди..века, добровольно откажемся от своих суверенных прав и из боязни общественного мнения займёмся исключительно добыванием полезных сведений?

("Апофеоз беспочвенности", Шестов Лев Исаакович, 1905)

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Matita Perduta

.Возлюби просторы мгновенья,

всколоси их звонкую степь,

чтобы мигов лёгкие звенья

не спаялись в трудную цепь

(Волошин Маскимилиан Александрович, 1908)

...

Грязный мальчишка, взобравшись на гору на трупов, распевал пошловатые песни. Песни, подходившие более сумасбродным застольным посиделкам выбравшихся на каких-то пару часов из лесной чащобы следопытов, нежели желтоватой мальчишечьей физиономии с выпачканными наворованной шелковицей губами, щеками, шеей и даже лбом. Лбом, достаточно высоким, чтобы одинокий музыкант, призванный к уборке трупов вместе с крестьянами и ранеными солдатами, оторвавшись на минуту от работы, мог ожидать большей изобретательности в выборе рифм от безусого рапсода.

Трупы сваливались в три традиционных горы, каждая из которых была вершиной получавшемуся треугольнику. Треугольнику, редкий в эту пору года журавль наблюдая каковой, мог бы прийти к заключению, что деревня, не считая одного самого высокого строения, полностью заключена в границы геометрической фигуры.

Зданием, оказывавшимся за пределами, был постоялый двор или гостиница, названная "Треуголкой". Именно треуголку на голове носил её первый постоялец, а легенда гласила, что это оказался сам император в его доимператорские годы. Годы затем потребовались владельцам и служащим гостиницы, чтобы не скомпрометировать себя пособничеством самодержавию и опомниться после Его Легендарного Величества. Величества, низвергнутого буквально на тринадцатый день восшествия на престол - на следующий после провозглашения себя императором, буквально с первыми лучами ноябрьского светила, когда треуголконосец и шагу не успел сделать в сторону тазика с родниковой водой, издавна предназначавшейся к приведению всевозможных величеств в приличный вид.

Музыкант, возвращаясь к работе, продолжал время от времени отпускать задумчивый взоры в сторону горы трупов и сидящего на ней мальчишки. Мальчишки, одетого по последней моде двора, знатоком которой только и мог быть из всех присутствовавших один музыкант. Музыкант, проводивший до трёх выступлений в неделю в богатейших домах имперских земель. Земель и собственности, не считая инструмента, лютни, по слухам, зачарованной, лишённый, он вынужден был отправлять большую часть своих заработков на погашение отцовского долга. Долга, перешедшего ему ещё от прапрадеда, проигнорированного дедом, гедонистом-духовником, сведшего раньше времени в могилу обоих его, музыканта, родителей.

Одежда мальчишки была дорогой, но замаранной, измятой, местами разодранной до неузнаваемости. Возможно, именно неузнанным и желал оставаться мальчишка. Мальчишка, верно, и взобрался на гору трупов для того только, чтобы одежда его пропиталась этим букетом из чужих жизней, испускаемых не успевшими ещё начать разлагаться тел.

Три описанных горы трупов предполагалось сжечь.

Не потому, что сожжение было безальтернативным вариантом, поскольку закапывать тела стало негде, а ветер благоприятствовал, дым от горящей плоти уносился в сторону от деревни, развеивался над хвойным лесом. Лесом, из которого около трёх седмиц назад и явился мальчишка, обессилевший, голодный, с расцарапанным лицом и руками, ведомый бредущей перед ним волчицей. Волчицей, ставшей жертвой неблагодарности местных жителей, признавших в ней ту, за кем давно велась пастушеская охота. Охота пастырям была публично огласить наконец-таки "козла отпущения", признав все преступления за благородной волчицей. Волчицей, гибель чья "принесла свои плоды" в глазах невежд, купцов и зажиточных крестьян, поскольку волчьи стаи, прознав о подобном обращении с одной из наиболее заслуженных их особей, предпочли привселесно вывыть и выскулить межвидовое порицание, после чего переместиться на время на менее людные территории.

Так вот, горам, выросшим из растраченных человеческих усилий, должно было гореть по той причине, что в здешних краях запах дыма считался, если можно так выразиться, деликатесом.

...

Попытка описать однажды пережитое неизменно переживает провал, и только смиренное принятие (уступка) неминуемого фиаско как крайнего из возможных успехов способствует сохранению характера (избежанию бросавшегося бы в глаза, вызывавшего с тем непрошеное сочувствие, надлома).

Неожиданные встречи приятны, да. Но непредсказуемы ли? Когда находишься в непрерывном ожидании, то и встречи становятся чем-то само собой разумеющимся (обращая жизнь разворачивающейся в реальном времени сказкой). Не являясь шоком, не выводя из равновесия, не вызывая растерянности, рассеянности в членах тела либо речи.

К примеру, читаешь стихотворения, сумерки сгустились, фонари зажглись, вслух читаешь, естественно, завёл привычку, никто внимания не обращает (если и обратит, то вряд ли слух соблазнён будет грамотным чтением - близким друзьям поведает о "романтической картине", оклеветав безвинного чтеца), благо, и вдруг - кот, а может быть и кошка, серое кошачье, по парапету, навстречу, будто бы проведало некими тайными путями сообщения (как в войну), что именно здесь тебя можно застать, читающий, в этот именно час.

Как не погладить? Кошачье мурлыканье вселяет уверенность, не то, что "скрашивая", но утверждая тебя в ощущении настоящего вечера как осмысленного столкновения многих факторов (и словосочетаний целенаправленно начинающихся с "п"): природных явлений, прохожих, погодных условий, поэзии, пешей ходьбы, привлекательности даже собственного отражения в редкой влаге, плавающего в принимающей форму лодочки листве, правой руки, прилагающей лёгкое усилие к нажатию карандашного грифеля на бумагу, старшей тебя на год жизни, и в конце концов, потерянный по встрече с кошачьим отродьем ("отродье" в данном случае становится ласкательным определением, комплиментом к богословскому "созданию" и литературному "существу") этот же самый карандаш.

Ещё сложнее описать то беспокойство, испытанное при виде джипа и бегущей рядом с ним псины, двигающихся в стороны места твоей встречи с кошачьим, принуждающее тебя несколько раз обернуться и где-то далеко, за несколькими пустырями-слоями возвращающейся в границы города персоны, вздохнуть с облегчением, когда джип и бегущая псина минуют идущего в обратном направлении. Кошачье, без сомнения, предусмотрело и такую возможность, державшее под контролем состоявшееся общение с человеком.

...

..как гуляющий человек, пройдя сотню шагов, не знает, что тело его сто раз падало, но всякий раз вовремя подхватывалось мускулами, так и любовники, прожив друг с другом ряд недель..никогда не подозревают, что сколько встреч, столько и измен

("В зрачке", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Literal vagueness

Апчхей Бронза был национальным героем. И в честь его назвали целый народ - апчхейцев. Среди младших поколений пропагандировалось мнение, что Апчхей был праотцом, замученным до смерти в плену у тьфу-тьфян. Среди старших ходила версия о братоубийстве, совершённом Пачехом Семейным, от которого пошли племена пачехов, в большинстве своём бесплодные. Ни одна из этих версий, впрочем, не пользовалась популярностью в учёных кругах; круги предпочитали придерживаться туманной неизвестности, нежели строить, яйца выеденного не стоящие, досужие догадки.

"Знания идут в ногу со свидетельствами" - этими словами апчхейцы-академики открывали и закрывали свои осенние и весенние симпозиумы. Цитата принадлежала ни кому иному, как Апчхею Бронзе.

Не считая подвигов, о жизни Апчхея до того, как он был провозглашён героем, - как заведено, посмертно, - известно было ничтожно мало. Мать его была поэтессой, диссиденткой, как принято сегодня выражаться, в раннем возрасте покинула семью, в которой, кроме Апчхея, числилось ещё 6 сестриц и 6 братишек; был ли кто старше Апчхея - неизвестно, потому по умолчанию принято считать, что именно Бронза - по легенде это прозвище он получил с самых ранних лет - исполнял роль главы семейства уже за 2-3 года до того, как мать отправилась в добровольное изгнание. Об отце неизвестно ничего, но, отходя от канонов апчхейской науки, можно предположить, что он занимался скульптурой - близ первого жилища семейства обнаружены останки неопознанных фигурных изваяний, довольно абстрактные, они вполне могли оказаться и обломками древнейших из руин и просто природными образованиями.

В легендах сказывается, что из 6 братьев и 6 сестёр Апчхея выжили все, все же заняли те или иные посты при формировании новейшего государственного устроя сразу после Первой Безрадостной Революции, на обочине которой, по иронии судьбы, оказался Апчхей Бронза, принципиально державшийся во время разгара её в самом что ни на есть авангарде. Апчхейской наукой, в частности, психосторией и поныне не рассмотрен вопрос взаимоотношений национального героя и его родственников с того самого момента, как последние приняли на себя правительственные обязательства.

Что касается двух названных ранее версий кончины, в очередной раз вступая в противоречие с главным принципом апчхейской науки, можно предположить, что плен у тьфу-тьфян и гибель от руки родного брата Пачеха Семейного являлись в известном смысле идеологически обработанными и доведёнными в смыслах до крайности версиями реально произошедших событий - попытки наладить дипломатические отношения с представителями других племён и произошедшей, возможно, даже в глубоком детстве, размолвки между братьями, предположительно сравнявшихся к тому времени в возрасте. Может оказаться и так, что Апчхей стал зваться Бронзой именно вследствие поведения в конфликтной ситуации.

Первого объяснения вероятность высока постольку, поскольку между двумя Безрадостными Революциями апчхейская революционная общественность, пребывая в состоянии переоценки ценностей, категорически противопоставляла себя каким-либо другим современным ей политическим устройствам, периодически направляя с секретными миссиями свои кадры с целью разведки возможности проведения подобной апчхейской Безрадостной Революции, как у соседей, так и в отдалённых областях Ойкумены.

Относительно же размолвки между братьями - ответвление психостории, занимающееся сентименталитетом нации, по слухам (находящимся, как известно, в нескольких шагах от истины), занимается разработкой образовательной программы, рассчитанной на самые молодые поколения. Программой этой подразумевается, прежде всего, налаживание взаимоуважения между мужчинами одного рода, ровесниками и приближающимися к уравновешивающему возрасту, во избежание расслоения малых общественных ячеек на почве ревности, испытываемой неоперившимися юнцами, непосвящёнными в таинства продления рода с назначенными судьбой носительницами плода, по отношению к сёстрам и матерям, назначение коих либо определено либо остаётся столь же неразличимым на момент размолвки.

Иностранные свидетельства апчхейскими учёными кругами не рассматривались в качестве актуальных, поэтому и современный исследователь вынужден обращаться к таковым на свой страх и риск.

Психосторические данные, относимые к тьфу-тьфянам и почехам, в частности, вступают в фундаментальные противоречия с апчхейскими интерпретациями подвигов. Простейший пример, Апчхей Бронза, пьющий под стенами осаждённого им в одиночку города грязную воду и стоковой канавы. Почехи не упоминают ни жажды, испытанной Апчхеем при виде обнажённых грудей воительниц, поднявшихся на стены города, ни канавы, по их словам, бывшей горным ручьём; более того, почехи указывают, что в город Апчхею Бронзе, одолеваемому некой хворью, определимой лишь женщинами, переживающими регулы, вход был попросту заказан. В свидетельствах тьфу-тьфян, в то же время, не говорится вовсе ни о каком городе, однако Апчхей Бронза совершает невообразимый по тьфу-тьфянским меркам грех - подкрепляет силы падалью в компании стервятников, а затем коварно убивает трёх птиц, напиваясь их крови до изнеможения, и болезни. По словам апчхейских учёных, однако, птицы оборачиваются винными мехами, похищенными в почешском лупанарии (lupanarium, lupa - латинская "волчица"), опорожнёнными перед совершением одного из самых легендарных подвигов - мысленного пересечения Эгейского моря и последующей встречи с матерью.

...

Ещё два года назад, если даже всего-навсего минувшей осенью, довелось громогласно (впрочем, вряд ли кто прислушивался) выказывать своё презрение такому метео-явлению как снег. Сегодня я пересёк несколько улиц под его первыми (по крайней мере, замеченными) ноябрьскими хлопьями, от чьих смущённых, но не лишённых грации, прикосновений оставались едва влажные следы на страницах, украшенных поэтическими и художественными стараниями Максимилиана Александровича, внутренне улыбаясь. И даже руки будто мёрзли не с такой безысходностью, как это испытывалось не таким давним утром, в походе за водой из колонки (чудится мне, что в культурном обществе употребляется слово buvette).

Недисциплинированный ум был уравновешен рассмотрением снега, как символической конкретики, чего-то "однозначного", возможно, буквального, чего ощутимо не хватало в ускользающей осени. В то же время, в предшествующие периоды, когда снег вызвал какое-то брезгливое чувство - баланс энергии и бессилия, вероятно, был соблюдён; иначе говоря, я нуждался в абстракции, неопределённости и случае.

В этом можно прозреть влияние карантина\пандемии\изоляции на отдельно взятую психику, а можно рассудить с точки зрения романтической, присовокупив новый этап не сложившегося общения с Центром Вселенной. Впрочем, гормональный фон, физическая и умственная активность, питательные вещества могут предоставить объяснения откровенно действенные. Вопрос перед человеком стоит в том лишь, к чему он хочет прислушаться, если к 30 годам так и не научился "вслушиваться в собственное". А ведь и "направленность внутрь" - один из бесчисленных (учитывая интерпретации, зависящие от частного опыта, социальных и биологических условий) вариантов, не заслуживающий большего внимания, нежели прочие.

Чудно было бы вложить файл с сохранённым запахом влажноватой, плотной, не очень качественной, даже грубой, бумаги, страничек, открытых, листаемых, в поисках соответствующей, совершенствующей впечатанное, цитаты.

.Есть беспощадность в примитивах

("Письмо", Волошин Максимилиан Александрович, 1904)

...

Каково, а?

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Novembre 2020, Not a first snow

.Есть злая власть в душе предметов,

рождённых судоргой машин

("Письмо", Волошин Максимилиан Александрович, 1904)

...

- Это было довольно странное сновидение.

- Несомненно, Вы так убедительно повторяете эти слова..

- Какие?

- "Это было очень странное сновидение".

- Да, профессор, о том я и говорю.

- Не могли бы Вы, наконец, перейти к его содержанию?

- Содержанию?

- Да, странного сновидения.

- Ах, конечно, профессор, о чём речь!

Профессор, не скрывая облегчения, захлопывает лежащий на колене блокнот, тянется к портсигару.

- Но помните, я Вас предупреждал.

- Да-да, приступайте.

- Рассказывать?

- Да, пожалуйста.

Несколько минут в кабинете тихо. Слышно журчание воды в трубах, шипение поджаривающейся на сковороде рыбы - за южной стеной, а за западной - звучащий из какого-то миниатюрного проигрывателя джаз.

- Это Херби Хэнкок?

- Простите?

- Играет за стеной - Херби Хэнкок?

- Не понимаю.

- Возьмите стакан, профессор.

- Что, зачем?

- Возьмите стакан и приложите его к стене.

- Послушайте..

- Нет, профессор, Вы послушайте и скажите, играет это Херби Хэнкок или кто-то другой?

Профессор с самым независимым видом берёт стакан, приближается к стене, оборачивается к полулежащему мужчине.

- Но я даже не знаю, кто такой этот, как Вы сказали, Хебихренков?

- Херби Хэнкок, профессор. Раз не знаете, то и говорить не о чем.

Профессор, сохраняя самообладание, возвращается к рабочему столу, наливает себе стакан воды, на дне всё ещё лежит долька лимона, поднимающаяся вместе с уровнем жидкости; рука тянется к портсигару.

- Откровенно говоря, я несколько разочарован.

- Чем?

- Не чем, а кем, профессор. И не собой, а Вами.

- Мной?

- Не прикидывайтесь. В Вашем возрасте и при такой широте интересов - стыдно не знать, кто такой Херби Хэнкок. Сколько Вам лет, профессор?

Зубы, зажав было фильтр папиросы, уступили тотчас же роль "телохранителей" губам, чиркнула спичка.

- Возможно, это покажется Вам странным, но я не испытываю стыда.

Полулежавший минутами ранее мужчина изумлённо приподнимается над спинкой кушетки и смотрит на доктора широко открытыми серовато-голубыми глазами.

- Как, сов-сем?

- Ни капельки.

Горящая спичка планирует от правого профессорского плеча к левому, пламя движется непривычно медленно.

- Ни по какому поводу?

- Мы сейчас говорим только о музыке, Герр Ликтеркок.

- Лихтеркоц.

- Как-будто не я к Вам на сеанс пришёл, да?

- Если что-то в моих словах Вас окорбляет, профессор, я, конечно, прошу прощения.

Пламя приближается к кончикам профессорских пальцев, так и не достигнув соблазнительно темнеющего при свете дня кончика папиросы, дымок распушенной шерстяной нитью протягивается к урне.

- Давайте обозначим раз и навсегда, Герр Лифтерпоц..

- Лихтеркоц.

Новое пламя возгорается в кабинете, устремляясь к темнеющему окончанию папиросы, на этот раз с излишним энтузиазмом.

- Герр Лихтеркоц, что бы Вы мне ни говорили - это: первое, остаётся между нами; второе..

- Профессор, простите, а если Вам потребуется совет?

- Какой совет?

- Допустим случай мой окажется чрезвычайно сложным - поймите меня правильно, я вовсе не желаю того и ничем не отличаюсь в своём стремлении вести психически здоровую жизнь от любых Ваших клиентов..

- Я понимаю, к чему Вы клоните.

- Правда?

- Правда, и я уверяю Вас, что любые рекомендации со стороны коллег - будут совершенно нейтральными, в соответствии с описанием мною случая с неким, скажем, абстрактным клиентом, примером из учебника, а не конкретной личностью.

Ещё одна спичка, вспыхнув уже не так ярко, как предшествующие соратницы, будто смущённая сознанием несравнимости падающих из окна солнечных лучей, блеснувших в глазках неизвестно откуда взявшейся в кабинете стрекозы, выскальзывает из профессорских пальцев, когда тот вспоминает что-то необычайно важно и рывком поднимает телефонную трубку в тот самый момент, когда она решает зазвонить.

- Дорогая, это ты? Д-да, конечно, я просто з-з-за.. Нет, что ты, не стоит, я.. Д-да, скоро, да, обязательно, любовь моя, я.. Нет.. Нет, подожди, ещё ведь..!

В отклонившейся от правого профессорского уха трубке раковине слышны гудки, с каждой секундой растворяющиеся в шуме прибоя, оборачивающимся шипением радиоприёмника, сквозь который пробивается слабый голос, становящийся чётче, обрывки слов превращаются в полноценную речь, переходящую местами в декламирование, пение и вой, замыкающие цикл амелодичной увертюрой к повторяющимся гудкам.

- ..и на левом запястье, с внутренней стороны, кожа разошлась, подобно крайней плоти, а под нею я увидел мелкие жёлтые шарики, мгновенно ассоциировав их с кукурузными зёрнами. Вы меня слушаете, профессор?

Взглянув на казавшийся пятью минутами ранее чистым лист блокнота, профессор обнаружил сделанный его рукой эскиз странной формы моста-аттракциона, по которому гурьбой ползли дети, и под весом их вся конструкция резко склонялась к воде.

- Вы говорите под кожей были видны кукурузные зёрна, а в кисти самой не было ощущения чего-то инородного, например, початка, заменившего кость?

- Нет, ничего подобного, однако впечатление было очень неприятным - если понимаете, профессор, само представление о том, что под кожей находится нечто, состоящее из множества элементов, отделимых один от другого, произрастающих из общего корня - одновременно, что-то бугристое, на ощупь напоминающее початок кукурузы или..

- Или?

- Знаете, профессор, я вспомнил, как в детстве видел одну дворнягу, у неё была обезображена морда, части шерсти и кожи отсутствовала, как и кость, а внутри можно было рассмотреть нечто бугристое и пульсирующее, напоминающее одновременно и подводное растение, лишайник, закипающую жидкость, масляную краску, заболевание древесных листьев, специфическое ощущение в уставших от долгого времени, проведённого у экрана, глаз - это составляло странный тандем с жалостливым взглядом псины, и сейчас мне кажется, что в течение жизни я не раз сталкивался с подобными образами, испытывая то же отвращение, совмещённое с влечением, желанием прикоснуться к этой..структуре, будто ощущение могло бы дать некое новое знание, при простом наблюдении расходуемое втуне.. Профессор, даже сейчас, рассказывая о том, я ощущаю, как мне сводит челюсти.

- Чем?

Глаза мужчины вновь показались над спинкой кушетки, сопровождаемые парой приподнятых бровей.

- Можно конкретнее, профессор, я, наверное, увлёкся воспоминаниями и..

- Чем Вам сводит челюсти?

- Воспоминаниями, впечатлениями, представлениями, ощущениями, воображением, одним словом.

- А форму чего принимает воображение?

- То есть, профессор?

- Герр Липтон..

- Лихтеркоц..

- Лихтеркоц, мы ведь договаривались - мои вопросы буквальны, требуют незамедлительного ответа, всё "непонимание" оставляем за дверьми рабочего кабинета.

- Хорошо, но..

- Так какую форму принимает воображение?

- Даже не знаю.

Профессор сделал две глубоких затяжки и задержал дыхание; медленно выпустил дым через ноздри. Недокуренную папиросу закрепив в пепельнице, левой рукой потянулся было к диктофону, передумал, откинулся на спинку и бросил взгляд на подаренную дочерью, "к 20-тилетию совместной жизни", статуэтку, коснулся средним и безымянным пальцами шершавой поверхности, ощутил приятную нервную дрожь от соприкосновения глины с кончиками ногтей, прислушиваясь к шуршанию снежинок, на оконном стекле оставляющих тончайшие царапинки, на какие-то доли секунд прерывающие неудержимое нистечение его..

...

Неоконченные диалоги - это как незавершённый принятием какого-либо решения психотерапевтический сеанс.

Сопротивление оказывается той и другой стороной - в принципе сеанс строится на ненадёжной основе. А тут ещё автор, пытающийся убедить одного из персонажей, что пора уж и найти какое-нибудь разрешение обстоятельствам, принудившим всех участников собраться в подходящее время в подходящем месте, без понятия о том, что следует говорить, а о чём и вспоминать не желательно.

А ведь была целая "школа незавершёнщиков", в начале ли прошлого века или конце позапрошлого - они предпочитали намеренную незавершённость классической развязке, так называемому, katharsis'у; вероятно, что переживание "очищения" сохраняло свою значимость и в условиях незавершённости - скажем, расширялось поле мотивации читателя, благодаря непосредственному (даже непроизвольному) включению воображения его.

Впрочем, незавершённость незавершённости - рознь.

Я, скорее, склонен убедиться в неадекватности намерения в деле обрезания того, что не является "крайней плотью", если автор не принадлежит к соответствующей культуре.

С другой стороны, перечитывание (а значит и время) нередко, в частности, касательно поэтических произведений, позволяет увидеть полную картину и там, где мнилось лишь две-три четверти пройденного пути.