Un colis d'un Neveu

  ! les Français[e] ne sont pas

 assez profonds pour plaisanter

           sur les MexicaЇn[e]s

De nouveau   

des rêves   

oraux . 

Chicco Udito Periferico

Für wie viele Menschen ist

    die Wahrheit eine Strafe ?

Big Brother was\is Always Infantile

                       . Nacht ohne Lesevorspiel :

        der Tee ist wieder kalt

Prunedreams, Breadmares

 Cezve on Charles,

 cup on Tolstoy;

 latter's not Leo,

 former's not Chaplin.

               niente si ripete mai;

        niente ripete altro niente

hear Dischamber came

¡Deja este análisis, agarra esos cigarrales!

Donut Peaks

Even 'marxsits' are refreshing if it's raining.

between second hand and

second rain i choose

the second

addichocodile 0.8

 

walk, walk, walk, walk,

until you find yourself

interesting enough

to take a chance

and write it down

swinging pillowls

 

Читаючи Грофа,

не з'їш закладку.

 

цілий ящик нехаїв!

60% de korpo estas akvo,

80% de egoo estas sukero

 

 

Konec války;

čtěte Čapek.

Swisster Llotus Firdldrum!

Roadsigns of alternative realities are

books you seem to have read.

297% dark

Bookmark and no book in my bed,

this is the reason to woke up late..

Spot is fully classifiable by reading on it.

Interpretation is the space

between semen and ovum

Poor tomatoes

History is the chronic theory of irresponsibility

Read modern novels,

waiting for water to boil..

Lust has no dimensions,

since it can be measured.

20 miles and more

3 hours more of life wearing a t-shirt inside out.

Eating mushrooms, read historian.

the only thing golden i have is in my stomach,

called champignon bouillon

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Ottobre 2020, Prof. Schlingel-Gauner, bluish black cat and other recollections

.Die indifferenten Kindheitserinnerungen .. sie sind der Ersatz in der Reproduktion für andere wirklich bedeutsame Eindrücke .. deren direkte Reproduktion aber durch einen Widerstand gehindert ist

(Zur Psychpathologie des Alltagslebens, Sigmund Freud, 1904)

- Представьте себе дерево.

- Дерево?

- Да, представьте.

- Попробую. (слышится лёгкое жужжание и присутствующим сложно разобрать исходит ли оно от затесавшейся между рамами мухи или человека, лежащего на кушетке)

- Представили?

- А какое именно дерево? Какой породы?

- Породы?

- Да, ведь деревья бывают разные - груши, яблони, вишни, сосны, ели, облепихи, липы..

- Да-да, я Вас вполне понял, но я не прошу Вас представлять какое-то конкретное дерево, а, скажем, дерево вообще, понимаете? Как на детском рисунке!

- Никогда не умел рисовать.

- Но Ваше умение рисовать тут и не понадобится, дорогой мой, только воображение!

- Но как я могу представить дерево нарисованное, не умея рисовать?

- Просто подумайте о дереве. (жужжание повторяется, и даже неожиданно, принуждая некоторых из присутствующих студентов дёрнуться, впрыгнувшая на стол иссиня-чёрная кошка будто не может разобрать, где конкретно находится источник жужжания)

- Удалось?

- Что "удалось"?

- Представили дерево?

- Почти.

- Что значит "почти"? (некоторые из студентов с трудом сдерживают смех, чем привлекают внимание лежащего на кушетке человека)

- Не вижу ничего смешного.

- Не обращайте на них внимания.

- Совершенно ничего нет смешного в том, что кто-то не умеет рисовать.

- Дорогой мой, я прошу Вас, в интересах эксперимента..

- Всё только в интересах эксперимента, кто бы сомневался..

- ..и в Ваших личных интересах - не обращать внимания на нерадивую молодёжь..

-..а то, что мне всегда хотелось научиться рисовать хотя бы это самое распроклятое дерево так, чтобы его могли узнавать папины и мамины друзья по работе, приходившие к нам по выходным..

- Юрий, милейший, выведите всех, пожалуйста, из помещения, мне надо поговорить с пациентом наедине.

-..а они каждый раз задавали мне один и тот же вопрос: "А это что?" - что бы я им не приносил, мышь, дом, горный пейзаж, даже хренова Колобка они не узнали..

- Успокойтесь.

-..легко говорить "успокойтесь" тем, кто сам состояния покоя не покидает ни при каких обстоятельствах - дом горит, человек тонет, корзинку с младенцем уносит течением, а человек только и делает, что сохраняет спокойствие..

- Успокойтесь, иначе..

-..а вот бы попробовали сами представить дерево, будучи мной. (вновь жужжание прорезает тишину, на этот раз исполненное невыразимой печали, доступной пониманию лишь тех людей, кто может признать за собой неумение в искусстве изображения ничего из того, что могла бы породить их фантазия или пожелания лечащего врача)

- Всё?

- Да.

- К Вашему сведению, я сам не особо рисую.

- Правда?

- Истинная, и анатомические зарисовки мои трудно было разобрать профессорам - они механически выставляли высочайший балл, пока я брался за объяснение.

- То есть Вы меня понимаете?

- Будьте уверены.

- Так как же Вы, доктор, можете поступать столь жестоко?

- Это необходимый риск, поверьте. К тому же, никогда не оставляйте надежду.

- На что?

- Что однажды Вы сможете научится рисовать.

- Вы правда так думаете?

Профессор дружелюбно подмигивает лежащему на кушетке человеку, с достоинством опускает, утвердительно отвечая на вопрос клиента, затем жестом показывает подглядывающему в щель ассистенту, что студенты могут возвращаться в аудиторию.

Когда все, перешёптываясь, занимают свои места, профессор продолжает:

- Итак, Герр Адольф, удалось ли Вам представить дерево?

- Да, профессор Шлингель.

- Гаунер, Герр Адольф.

- Что?

- Моя фамилия Гаунер.

- А что я сказал?

- Неважно, продолжим. Очень хорошо, что Вы представили дерево, Герр Адольф. Опишите его.

- Описать кого?

- Представленное Вами дерево?

- Но, профессор..?

- Прошу Вас, Герр Адольф, не смущайтесь присутствующих здесь и описывайте, ничего не утаивая. (Кошка подходит к голове лежащего на кушетке мужчины, обнюхивает его волосы и вдруг, резко бьёт лапой мужчину по носу)

- Ай! (Несколько студентов прыскают со смеху, ассистент с видимым усилием сдерживается и бросается к животному, которое с удовольствие вскакивает ему на руки, опираясь передними лапами о плечо - ассистент выносит кошку из аудитории)

Профессор подходит к окну, открывает раму на несколько сантиметров и смотрит на заваленный всеми оттенками между жёлтым и красным кленовой листвы двор. Когда ассистент возвращается, профессор продолжает:

- К Вашему описанию, Герр Адольф.

- У меня кровь на носу.

- Перестаньте, это всего лишь царапина.

- Но Ваша кошка поцарапала мне лицо, профессор!

- Не лицо, а всего лишь кончик носа.

- Кончик носа, растущего точь из середины моей физиономии, профессор!

- С этим трудно поспорить. Юрий, дайте Герру Адольфу ватку.

- Ватку?

- Да, именно, Юрий, я ведь Вас просил всегда иметь при себе бинтик, ватку и пластырь. Вы забыли?

- Нет, что Вы! (Ассистент глазами просит ближайшего студента, указывая на мягкое сидение под ним - студенту требуется всего четверть минуты, чтобы догадаться, о чём речь, и вот он уже тихо протягивает кусочек поролона)

Профессор, слушая, как шаги ассистента приближаются к кушетке и удаляются, наблюдает за тем, как вокруг крепкого ствола одного из неокончательно сбросивших листву клёнов резвятся несколько воробышков.

- Но это ведь..

- Герр Адольф!

- Профессор?

- Были ли у Вашего дерева ветви?

- У "моего" дерева?

- У представленного Вами дерева.

- А, представленного мной, значит.. Так-с (один из студентов тихонько высказывает сожаление по поводу канувшей в небытие мухи, не так давно жужжавшей на благо исследования - доносится несколько сдержанных смешков), у моего дерева было-о-о..37 ветвей.

- 37 ветвей?

Профессор разворачивается на каблуках и устремляет удивлённый взгляд на 37-летнего мужчину, лежащего на кушетке и пытающегося пересчитать количество ветвей представленного им дерева на пальцах.

- Д-да, ровно 37.

- Послушайте, Герр Адольф..

(один из студентов соскальзывает с сидения и падает под ноги соседей, смешок рассыпается по рядам, пока упавший, шёпотом мешая проклятия с извинениями, поднимается на ноги)

- Юрий, отведите Герра Адольфа к умывальнику, мне нужно остаться наедине с этими юными талантами.

Профессор вновь отворачивается к окну. Внимание его на этот раз привлекает крадущаяся от ствола к стволу иссиня-чёрная кошка.

- Как видите, уважаемые, клиент может выказывать отчаянное сопротивление. Раскрытие всех карт, мнится ему, не в его интересах. Даже если это принципиально в интересах окончательного выздоровления. А ведь, казалось бы, такая простая задача: "вообразить дерево". Кто бы из вас с этим не справился, м-м? А ведь многие. Да-да, уважаемые, именно многие из вас бы не решились откровенно поделиться с присутствующими и озаботившимся здоровьем вашей психики профессором как можно более подробным описанием представившегося вам дерева.

(иссиня-чёрная кошка, прозванная среди учащихся Несмеральдой, сделал резкий прыжок и между лапок её затрепыхался один из резвившихся воробышков, ещё будто не вполне сознающий, что стал он жертвой не розыгрыша товарищей, а самой настоящей судьбы)

Профессор мягко улыбнулся.

...

Был ли профессор жесток по своей натуре? Ведь мягкая улыбка говорит не о столь многом, как это принято считать у равно реалистов и романтиков.

И чему профессор улыбнулся? Кошке ли, уловившей воробья, либо чувствам, внушённым его словами аудитории; или может, чему-то выходящему за рамки истории, находящемуся далеко от Герра Адольфа, Брия и самой фамилии Шлингель, простите, Гаунер, вырванной из контекста англо-немецкого словаря?

И почему кошку решила вдруг царапнуть самый кончик носа мужчины, лежавшего на кушетке? Вызвано ли это было запахом, исходившим от его волос? Либо исключительной формой, представляющейся чрезвычайно привлекательной для кошек иссиня-чёрной породы?

В конце концов, чья это кошка? Ассистента, профессорская, кого-то из университетской администрации или одного из ветеранов обслуживающего труда? Возможно, как это обычно бывает, кошка пришла и бытует, бытийствует сама по себе? Или же полагается считать принадлежащей ей попеременно каждому, от кого она только решится принять пищу?

Все эти вопросы обречены оставаться без ответа. Становятся ли они реальнее и насущнее с тем? Принимают ли они со временем иную формулировку, соответствующую обстоятельствам, в которых оказывается автор, - и таким образом обнаруживая ответ, автору которого остаётся только сформулировать его подходящим литературным условиям образом - и даже в ничем не связанном с первоначальным произведении; ведь так или иначе, остаётся неопределимым самое первое из творений, создавшее наивнейшие и фундаментальнейшие из задач для всего будущего наследия.

.Ведь слова обращаются медленнее, чем монеты

("Тридцать сребреников", Сигизмунд Доминикович Кржижановский, 1927)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Herr Schmitzele und vier Gewissens Vorwürfe

Стол был пуст, когда Герр Шмитцеле подсел в компанию своих старых знакомых. К тому моменту их собралось всего пять человек - Лука, Вацман, Шепельгавен, Юхма и Амстергофф. Должны были были подойти ещё четверо, но поскольку связи с ними не было, невозможно было и узнать, как скоро они появятся.

Трое из присутствовавших были одеты в рубашки одного покроя, но с разнящимся узором, тщательно выглаженные костюмные брюки, каждый имел при себе небольшую сумочку через плечо, и в целом эта троица представляла собой героев пародийного кинофильма на шпионскую тематику.

Герр Шмитцеле без труда, впрочем, узнал в троице Луку, Юхму и Вацмана - физиономии их не слишком изменились, только будто проведя между собой обмен порослью: если носителем и бороды и усов в студенческие годы был Лука, то ко времени встречи он был выбрит наголо, в то время как усы - обнаруживались под картофельным носом Юхмы, а борода, включая бакенбарды, укрывала массивную нижнюю челюсть Вацмана.

Герр Шмитцеле сел точно напротив троицы, рядом с Амстергоффом, пожав тому мозолистую ладонь.

Прошло около минуты, и на столе появилась первая 4-литровая бутыль сидра. Миниатюрная, хрупкая официанточка с завязанным в хвостик светло-русыми волосами принесла ту на плече, и Герр Шмитцеле испытал первый укор совести от того, что никто из присутствовавших, наблюдая за тем, сколько усилий требует от милого создания обращение с таких объёмов тарой, не пошевелил и пальцем, не проронил ни слова, только лишь наблюдая с выражением откровенного безразличия на лицах за тем, как сидр разливается по своевременно извлечённым личным кружкам. Герр Шмитцеле в связи с чем принуждён был испытать второй укор совести, поскольку совершенно запамятовал об ещё в университетские годы установившейся традиции приносить с собой собственную (эксклюзивную, приобретенную у признанных мастеров керамического дела за немалые деньги) тару; после первой пары-тройки порций участники попойки голосовали, какая из кружек выглядит наиболее экстравагантно (называя её "авангардной") - и разбивали её; затем аналогичным образом выбирали самую скромную - и проводили остаток вечера, выпивая из неё одной.

Третий укор совести Герр Шмитцеле испытал, когда его сосед Амстергофф, не скрывая презрения, испытываемого к людям, не следующим традициям, - что было результатом воспитания, дарованного Амстергоффу суровым отцом, до 65 лет прослужившим в звании ефрейтора по причине негибкости характера, - достал кружку из отцовского вещмешка, - перешедшего ему в наследство после того, как отца направили в бельгийское Конго для поддержания правопорядка. В Африке отцу, наконец, дали повышение, стоило только левой ноге его ступить на конголезскую землю, впитав с тем традиционную культуру местных - не успел Леопольд II и правым глазом моргнуть, а папенька Амстергоффа уже и был готов к исполнению в скором времени своих обязанностей по поддержанию мира между Катанга и Касаи.

Кружку Амстергофф не передал в руки Шмитцеле, что можно было бы счесть знаком уважения, но поставил напротив него на стол, многозначительно стукнув красноглиняным донышком о дубовую нелакированную поверхность.

Шепельгавен, от которого Шмитцеле отделяло пустое пространство, где могли бы поместиться около трёх дородных господ, служителей Национального банка, футбольных фанатов, любителей пива и бюрократии. Шепельгавен держал в руках несвежий выпуск "Берлинца", время от времени отпуская проклятия в сторону расплодившейся шоблы литературных рецензентов и всевозможных знатоков-гимназистов, позволяющих себе писать рецензии на прижизненных классиков. Кружка перед оставалась пуста, но из пепельницы, стоявшей на его коленях, окурки уже готовы были рассыпаться по брюкам, скамье и полу.

Герр Шмитцеле обречён был на испытание четвёртого, и, судя по положению звёзд, полёту птиц и кофейной гуще, далеко не последнего укора совести за всего лишь 40, прошедших с момента принятия им способствующего совестливости, сидячего положения, минут (то есть в среднем, по укору - на 10 минут) встречи, - та же прелестная официанточка привела из глубины ресторана старушку азиатских кровей, шёпотом называя её "мамочкой", а "мамочка" полезла под скамью, положение Шепельгавена с газетой на которой оставалась непоколебимым, чтобы сгрести в маленькие морщинистые ладошки сброшенный со штанины небрежным движением пепел.

.Раз чихает - значит, человек, правда?

(Abe  Kōbō, Uē (Shin dorei gari), 1975)

Кобо Абэ неуловим, призрачен в настроении его пьес - по сути, окажись я актёром, прочитай пьесу в неадаптированном к отдельному спектаклю виде - и не смог бы вполне дать себе отчёт в том, кем являются использованные в "Охоте на рабов" либо "Крепости" персонажи, кроме как "девушкой", "мужчиной", "хозяином", "женой", "зоологом", "слугой"; разве что "уэ" могут показаться, не смотря на бесчеловечность их человечности, чем-то колоритнее, капельку глубже, нежели остальные отражения впечатлений автора от столкновения с теми или иными формами существования соотечественников.

Вероятно, пьесы Кобо Абэ призваны производить в Японии совершенно уникальное впечатление либо же оставаться чем-то невыносимо тривиальным, и тем не менее заслуживающим высочайшего признания со стороны публики (именно в связи с жизненностью, обыденностью, привычностью обстоятельств). Возможно, поиск и чтение интервью Кобо Абэ или его современников, если такие имеются, помог бы расширить спектр восприятия и трактовки при исследовании его творчества.

Впрочем, на изучение не всегда достаёт времени и терпения.

К тому же, оказавшись в рамках восприятия одного автора - можешь непроизвольно исказить чтение трудов других. К примеру, художественной биографии Сервантеса Бруно Франка, совершенно несовместимой ни в языке, ни в "неуловимости" с парой названных выше пьес Кобо Абэ. Чтение, таким образом, можно расценивать по аналогии с игрой в шашки на начальных стадиях партии (надо помнить о том, что беспроигрышная комбинация уже обнаружена AI) - всякий выбор и победа ведёт к сразу следующей за ней потере позиции одной или нескольких шашек; так выбор, делаемый в пользу книги, отправляющий на полку альтернативу ей, может повлечь за собой как признание фиаско читателем в попытке чтения, так и обесценивание опыта чтения в дальнейшем, когда наступит черёд нового выбора.

В то же время, в отличие от игры в шашки, в чтении мы не видим противника в лицо.

Всё это, впрочем, излишне серьёзно, однако, к несчастью, не вызывает смеха.

..wie Adlerfedern andere Federn in der Nähe zerstören

(§26, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804)

"Un giorno della vita di un Colombo": Settembre 2020

..мы так продвинулись в своём безумии, что сегодня лучше показаться на глаза людям безумцем, нежели бросаться в глаза, будучи исключением

(III отдел, II чтение, I предостережение, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804) 

...

Первый подходит к мусорному баку,

на поводке ведя охотничьего пса,

а за спиной его, как парашют, раздувшийся рюкзак;

куда он держит путь, солнцезащитными глаза прикрыв очками?

Кулёк рукою правой аккуратно опускает в бак,

легчайший звон стекла расслышан может быть на сером фонаре,

пусть и разбит последний месяц как; а значит,

что не эко-логичен был поступок,

не этичен с точки зрения сохранности природы,

а только лишь логично-бытовым:

с отходами должны быть собраны отходы,

специалисты разберутся.

Вторая - женщина с румянцем, пышной грудью,

впрочем, каким-то мелким декольте;

сумка из кожи Терпсихоры, -

последняя должна была представиться Себеку,

чтоб тот позволил ей внушить искусство танца,

чувство полёта тем, кто ползать обречён, -

болталась на плече, полупустая;

пакет с отходами держался правой, в левой -

букет рододендронов, штук пятнадцать.

Так невнимательность - особы романтичной рок,

рододендроны оказались в баке прежде

пакета с забродившим виноградом.

Третий - малец в отцовской шляпе с мятыми полями:

треть мусора рассыпав по пути, он возвращается,

просыпав треть ещё;

отец кричит, чтоб Коля поспешил,

но Коля собирает треть вторую, рассыпав первую опять,

замкнулся круг - родитель стал сигналить,

пугая ласточек, кузнечиков, мышей - напрасно;

тогда, покинув Opel свой, отец пошёл за сыном,

найдя того в компании девчушки в пыльном платье,

что помогала мусор собирать;

отец, дамы присутствием нимало не смущённый,

пакет у сына вырвал, бросив наугад

(пакет упал за мусорные баки,

консервной банки тень легла на кость,

принадлежавшую,  слегка пернатой рыбе);

пиная мусор, отпрыска за локоть к машине потащил,

ни слова благодарности девчушке,

с печали и веселья смесью смотревшей вслед

на миг ставшей родной

чужой отцовской шляпе с мятыми полями.

Четвёртой стала в этот жаркий день она,

собравшая по всей дороге мусор

в подол замызганного платья,

что неожиданную ценность обрело

в девичьем воображении и кадре режиссёра,

прибывшего из самого Тироля,

пока вся съёмочная группа пила кофе с коньяком.

...

.Con l'ebbrezza della mia adolescenza mi sentivo doventare amico di tutte le cose, ed io mi preparavo a salutarle..

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

Вероятно, не бывает более жестокого психологического наказания для писателя, чья жизнь (будто) не предоставляет ему достаточного повода к страданию, чем текст, рождаясь, не приносящий удовлетворения.

Причина неудовлетворённости, конечно, кроется в самом сочинителе, к сожалению, оказывая самое непосредственное влияние на случайного читателя, обречённого на неудовлетворённость в превосходящей писательскую степени, если только ему не случится заняться чтением, находясь "не в лучшем расположении духа".

Впрочем, кто, в Наши дни, на это решиться? Читать нечто малоизвестное, не надеясь на восстановление утраченного равновесия, не имея каких-либо ожиданий, просто послужить проводником, психопомпом авторского права?

Подобно большому пальцу правой ноги, нередко служащему (для рассуждающего посредством рассуждения) проводником для комариных телеграмм либо медовых аллергенов, читатель, быть может, и хотел бы не становиться препятствием на пути сообщения, предназначенного наверняка не ему (на осведомлённость о чём у читателя достаёт скромности), но условия жизни, требования, выдвигаемые включающим писателя социальным образованием, внушённое чувство достаточного основания (вспомнить бы, кому из философов либо логиков принадлежит это "достаточное основание"), непомерная индивидуальность - это и многое другое (на перечисление чего автору этих строк не достаёт дисциплины) обрекают читателя на свободу, а значит и беспокойство перед спектром открывающихся возможностей к самоутверждению.

Автор этих строк, конечно, и сам учится быть более читающим человеком, нежели простым читателем, поскольку последний обязуется задним числом прибегать к критике читаемого, а не только прочитанного. Благо, автор не обучен записывать всякую мысль, каковой только предоставляется возможность взбрести в голову читающего - в противном случае можно было бы считать, что с определённого возраста он хоть и читал, но не прочёл ни одной книги, подобно тем из студентов, что читают ровно столько, чтобы не иметь возможности дать связный ответ на экзамене, полагаясь на Господа и непрерывные отблески интеллекта в глубине собственных глаз.