1-3-5-6-9-12-27

you can sleep through an air raid,

but you can't stand a toothache!?

        non il Destino

        porta la sofferenza,

                ma la paura

番 or 本

   "Sie hörte nicht wieder zu",

   also begann ein Gedicht

märkä, бо чарка не чує ремарки

Time seems mental, though sacra, docu, ele or senti?

      

Newlywedmoonsday is here

..now, be so kind to

wipe my lipstick

off the Moon.

Едварда І I ХІІ!

 

Who wants to travel to

the Rainforest Alliance

of my Belly,

gratis!

 

Від кожного по розуму, кожному по легенді.

 

"Macchie strane nei margini del Libro dei sogni": Dicembre 2020, Nudes in Snowfall

.Das Weib, die allgegenwärtige Wirklichkeit, brennt sich uns nackt ins Blut, und wo wir mit ihr kämpfen müssen, da ziehen wir sie am besten erst recht nackt aus, in der Tat oder Vorstellung, so gut wir eben können

(Der Enge lvon westlichen fenster, Meyrink Gustav, 1927)

Юноша и девушка, совершенно обнажённые, шли, прикрывшись одеялом, сквозь снегопад в сторону пространного водохранилища. Движение их следовало изгибающемуся тетивой тротуару, по влажному асфальту, не успевшему ещё замёрзнуть (впрочем, температура могла и не быть достаточно низка), вдоль проезжей части. Встречено ими не было ни одного прохожего, да и не так уж далеко в конечном счёте они прошли, не достигнув ни каменной скульптуры, изображающей чайку, то ли садящуюся, то ли запечатлённую в полёте, ни тем более воды, по слухам, с большим количеством содержащихся радиоактивных веществ.

Ветер был не так силён, направлением юго-восточный. Пока молодые люди двигались в сторону водохранилища, ветер дул им в спину, прижимая к их обнажённым икрам и ягодицам всё ещё тёплое одеяло. Однако стоило им повернуть обратно, как ветер перестал быть ощутимым - будто физиология молодых людей была разогрета недавней активностью.

Говорили ли они о чём-либо, обменивались ли мнениями, возможно, спорили, пререкались, готовы были подраться? Остаётся лишь гадать, однако ни один из них до определённой поры не оставил другого, не смел облачиться в приличествующие демократическому (свободному) обществу одежды, не решился уделить время собственным потребностям, нанеся мнимый ущерб сложившемуся в пределах одного одеяла равновесию.

Чистой спекуляцией было бы предположение такого диалога:

Д: - А что у тебя с работой, намерен устраиваться?

Ю: - Это не так просто.

Д: - Почему для всех это просто, а для тебя это становится внеочередным страданием?

Ю: - Страдание ни при чём, просто не хочу заниматься чем попало.

Д: - А другие, я, например, обязаны заниматься тем, чем ты заниматься не желаешь, так, что ли?

Ю: - Нет, тебя никто не обязывает.

Д: - И что же посоветуешь, устроиться на родительской шее, подобно тебе?

Ю: - Мне было бы достаточно, если бы ты устроилась на моей?

Д: - И ты думаешь, что справишься с обеспечением двоих, не имея при этом ни гроша за душой к 30 годам?

Можно допустить, именно после этих слов, на обратном пути, на небольшом пешеходном отростке, полуостровке между двумя переходами, девушка выскакивает из-под одеяла, неизвестно когда успевшая одеться. На лице её играет самоуверенная улыбка, в то время как юноша валиться на асфальт под тяжестью разбухшего от влажности одеяла.

Ничто, конечно, не может помешать нам выдвинуть другое предположение, не менее спекулятивного характера:

Ю: - И как тебе жилось все эти сотни лет?

Д: - Просто.

Ю: - Просто. То есть никакие воспоминания не были для тебя мучительными?

Д: - Отчего бы им становиться мучительными? Это ты вечный страдалец!

Ю: - Нет, я о мучительно-приятных, вызывающих непреодолимое желание встречи.

Д: - Пусть это для тебя останется загадкой.

Ю: - Не слишком ли много загадок, как для одного несравненно загадочного человека?

Д: - Загадок не бывает слишком много.

Ю: - Да, ты права. Когда их становится слишком много, они механически разгадываются, теряют актуальность.

Д: - Угу.

Ю: - Однако в этой теории, если применять её к твоему случаю, коий, без сомнения, уникален, становится видим и невооружённому глазу некоторый изъян..

Д: - Какой же?

Ю: - Ни одна из твоих загадок за эти сотни лет не стала менее актуальной для меня, бредущего обнажённым с тобой сквозь снегопад под одним одеялом.

Соответственно временному интервалу, соблюдаемому каждой из реплик, необходимостью тактичного молчания, адаптации к условиям всё усиливающегося снегопада, напоминающего уже более смесь града с дождём из овсяных хлопьев, выверенности босоногих шагов, к завершению юношей означенных слов - девушка выскакивала из-под отяжелевшего одеяла. Может оказаться, что юноша привычно исполнился самомнения и не обратил внимания на то, что всю обратную дорогу девушка медленно натягивала на обнажённые конечности один предмет одежды за другим.

Как бы то ни было, к завершению сцены юная прелестница стояла на противоположной стороне улицы (переход составлял всего 70 "лилипутов"), вызывающе улыбаясь. Её было хорошо известно, что юноше не так тяжело, как он это пытается изобразить, а если и так, то в конце концов выглядит ворочающееся голое тело на мокром асфальте под тяжёлым одеялом довольно комично, если вспомнить, с каким нахальным и самоуверенным видом оно же заявилось к ней на работу, пытаясь подкупить её девочек-сотрудниц приобретёнными по скидке предновогодними сластями; это можно даже считать своеобразной местью за несвоевременную, несогласованную, неконтролируемую эякуляцию..

...

..не замечали ли вы, что когда вокруг вас летают птицы, то получается город, воображаемые линии?

("Любовь", Олеша Юрий Карлович, 1928)

Невозможно запретить то, что прежде не было разрешено. Сегодня утвердился в таком принципе. По крайней мере, до завтрашнего утра.

Впрочем, большая часть замеченных сегодня птиц либо сидели на высоте 30 метров над уровнем луж либо ели, из этих самых луж прихлёбывая.

..и не состоит ли речь моя из одних "по крайней мере" и "как минимум", разбавляемых время от времени "как бы то ни было" и "иначе говоря"?

И надо умудриться, иначе говоря, не говорить иначе.

Хотя для того, чтобы умудриться всё-таки должна быть человеку присуща некоторая крупица мудрости, вероятно, врождённой (то бишь не того рода, каковой мог быть использован для приобретения материальных благ).

Что касается запрета и разрешения: как можно запрещать то, что не было совершено?

Профилактика работает в отношении болезни, но не нарушения, ибо последнее не может служить ни примером, ни показателем, ни доказательством, если предшествует установлению соответствующего правила. Последние между двумя разными (но находящими общий интерес в вечности, если можно так выразиться) людьми определяются при участи каждого, в том числе, с безмолвного согласия одной в отношении другой стороны.

Можно вспомнить о этических принципах, правилах хорошего тона, элементарном достоинстве, но всё подобное теряет свою значимость, когда встречаются двое (повторюсь, нашедших свой интерес в вечности). Они имеют власть друг над другом, и потому именно не имеют силы для того, чтобы злоупотребить этой властью. Общественные нормы необходимы для сохранения человечества на каждом из неисчислимых (за незнанием достоверной даты первого шага и всё ещё находящимся в воздухе граничным, за неразумением даже того, чем первый шаг не был) этапов его угасания\возрождения. Исполнившиеся скромности и дерзновения частности с той же целью преодолевают общественный устрой - сохранения его ради.

Совершающееся между ними имеет целью большее благо, нередко способное вызвать катастрофу вселенского масштаба, но и последней суждено остаться незамеченной, чему причина проста - вселенская катастрофа, коснувшаяся двоих, не нуждается в признании её совершенства кем-либо, кроме оказавшихся в числе её жертв. И понятие жертвы, объединяясь с данным контекстом, начинает функционировать уникальным образом - не как то, что "приносится", а как то, что "постигается" (в родственных ведь и grates указывается), подобно единственному возможно объяснению того, что общий интерес таки был испытан никем другим а Нами.

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Cider Jealousy

С какой лёгкостью ему удавалось поступать в университеты, почти с летучестью! Тем более уместна аналогия, что по поступлении он в скором времени благополучно вылетал из-за непосещения занятий в полагающееся для интеллектуального труда время. Вина ли его в том, что лишённая озабоченности образованием система не внушает ни уважения, ни доверия, ни желания потворствовать её дальнейшему существованию даже у не самого инициативного студента. Нужно быть большим энтузиастом, по его скромному мнению, чтобы чувствовать себя сопричастным Великому Деланию, придерживаясь рамок, (несправедливо) известных разве что народам Третьего Мира. Конечно, студент давал себе отчёт, что оный топоним является произведением доминирующей в областях экономики и технологий системы ценностей, а его "родная страна" если имеет отношение, то к области Мира Четвёртого. К тому же, даже в границах этой парадигмы ничем не обоснован предположение о том, что Второй Мир может быть хоть в чём-либо благополучней Третьего.

Термин "парадигма" было впутано в ограниченный словарный запас во время сочинения одной из курсовых работ. Значение его для студента было смутным, но пользоваться самим кодом студент не гнушался - доселе удавалось укладываться в пределы осмысленной речи. По крайней мере, жалоб не поступало. Да и кому жаловаться-то?

Студент, держа на коленях томик Чехова, сидел в узеньком дворике. Возле левой ноги его, прикрываемая от разверстых окон жилого дома (хрущёвки), пустела бутыль из-под слабоалкогольного напитка, именуемого местным рынком "сидром", не смотря на известный в широких массах факт, что к чреслам Карла Великого, а тем более древнеримской эрудиции представленная на полках супермаркетов продукция отношение имеет ровно такое же, как романы Стивена Кинга - к поэзии Сесара Вальехо. Всё это до поры до времени литература, естественно.

Впрочем, если Стивен Кинг от сидевшего близ опустевшей бутыли студента находился в нескольких шагах (или нескольких лунах), то до Сесара Вальехо "юному неокрепшему и отравляемому" ещё предстояло шагать и шагать (от луны к луне, с луны на луну).

Чехов, впрочем, являлся определённым достижением. Чехов, как говорится, усмирял разнузданное воображение великолобого прогульщика, предоставлял ему возможность занимать то, что люди действия называли "активной жизненной позицией". Не стоит, впрочем, упоминания, что позиция эта оставалась активной сугубо в границах соприкосновения органов чтения и текста читаемого (таковая заметка могла бы серьёзно повредить репутации студента в глазах литературных сотоварищей, действующих лиц).

Может броситься в глазах частое упоминание понятий, призванных пресекать работу мысли в той или иной сфере: граница, пределы, рамки - это можно считать данью дурновкусию описываемой картины, её пошлости, банальности сознания безотчётно упускаемого студентом времени.

Романтик, возможно, нарисует студента этаким Шуваловым Юрия Карловича образца 1928 года, вероятно, даже предложит самоуверенному сочинителю "пойти поесть синих груш". Однако вряд ли способность иронически смотреть на перипетии чьего-либо существования, даже желание представить их языком сатиры - могут быть сравнимы с известным удовольствием при испытании ощущений Джон Дальтона спустя 226 лет. Имеет ли право кто утверждать "любовь" задним числом, если даже обнаруживая себя в состоянии доселе неизвестном, принуждающем нередко (при активной поддержке литераторов и всяческих лириков веков и народов) к принятию аляповатых решений, совершению необоснованных поступков - человек лишён права на оправдание своей глупостью, без указания недостатков?

За первой бутылочкой из рюкзака появлялась вторая, а в заключение яблоко или нечто дыхание освежающее. Время от времени, на площадь перелистываемых драматургических и внутреповестных изысканий русского писателя клался блокнот, на подмоченной (неожиданным ливнем) репутации страничек делались заметки, рифмованные и не очень, впечатления дня, развращённые склонностью к поэтизированию действительности опьянённым рассудком.

Засим миновали часа полтора. Студент делал несколько разминочных кругов прилежащими кварталами, нередко испытывая укоры совести (или симптомы неконтролируемого отрезвления) от сознания того, что в таком виде не может явиться к Ненаглядной, принуждён отправляться восвояси, не обменявшись и самой непритязательной промежностью междометий.

Одно из главных преступлений опьянения - манифестация собственной ненужности.

.Любить -

это с простынь,

бессонницей рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику..

("Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви", Маяковский Владимир Владимирович, 1928)

...

Ревную ли я к Копернику? Или хотя бы к Джордану Питерсону?

Человек не даёт повода к ревности, что поделать?

Надо ли через посредничество воображаемых единомышленников устроить обстоятельства так, чтобы вновь была предоставлена возможность выступить в роли неумолимого ревнивца, оскорблённого достоинства, неуловимого, но через разговорчивого мстителя?

А может и не осталось этого достоинства, оттого-то и никакой ревности испытать не суждено, только изображать - в кукольном театре, даже спектакле теней. Пустующие месяцами карманы и кошельки (вторые в отличие от первых могут быть пересчитаны на пальцах левой ноги, даже при условии мнимой занятости рук, впечатывающих нелепицу под мучительным впечатлением от смеси из фиников, яблок и угнетающих своим химическим составом драже с мятным послевкусием) указывают и на наличие и на отсутствие оного, в зависимости от угла падения света, от качества освещения, то есть и от погодных условий, социально-экономического фактора в лице статуса подавляющей части наблюдателей, то бишь и политической ситуации в стране, откуда производится наблюдение (или кого ради наблюдаемое транслируется - если только четырёхзначный предлог использовать в его химически-элементарном смысле), положения Луны относительно Весов при условии, что ни одного, самого затасканного, залапанного пучеглазыми и лопоухими, многополыми непоседами в контактном солопарке, (солнечного) зайчика нельзя обнаружить ни в одной из чаш, от скорости передачи данных, а значит и возможных попыток вмешательства со стороны ненасытно-аскетичных структур с целью идеологической обработки изображения, от калорийности завтрака, предшествующего наблюдению, крепости напитков, включённых в стоимость посещения, равной полным 70 годам здравомыслия и благопристойности, иначе не обнаруживающим применения в остро-демократических реалиях.

Стоит ли озаботиться тем, что некоторые чувства, чья мучительность казалась производной от затаившейся в них мощи, не просто "отходят на задний план", но даже растворяются, или, прибегая к более агрессивному языку, оказываются растерзанными теми чувствами, диких псов в прислужниках коих ты никак не ожидал обнаружить?

Вопрос, которому следует быть внесённым в реестр не в ожидании ответа, известного нам обоим, но только формулировки для.

К слову, любопытно, что "зависть" и "ревность", например, в английском и итальянском (envy, jealousy, invidia, gelosia, соответственно) равнопереводимы, если можно так выразиться; конечно, если в переводчике не дремлет лирик, он не спутает чувства, испытываемые к власти института - с чувствами в отношении власти конституции (если, опять же, можно провести такое разграничение); иначе говоря, власть в отношении закона - с властью над правом, а ещё более упрощая, власть - с влиянием.

В отношении последнего не мешало бы быть чуточку конкретней: желания вырываются из-под власти, но легко подлежат манипуляции; как и любая воля - направлена на избавление от власти, но по движению бровей над зелено-серыми очами готова сменять курс до 15 раз между лёгким завтраком и воодушевляющим полуднем.

.Das Sprichwort, dass man beim Spiel den Charakter des Menschen erkennt, ist zuzugeben, wenn man hinzufügen will: den unterdrückten Charakter

(Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Freud Sigmund, 1901)

"Un giorno della vita di un Colombo": Dicembre 2020

За окном парень в большего, чем размах крыльев собственных, размера свитере пытается расколотить яичную скорлупу.

"Будет ли хлеб сегодня? Скорее всего, белый опять, тьфу, никакого удовольствия. Готовят же лепёшки, угостили бы хоть разок, так нет - булка должна пролежать с неделю в хлебнице, до того, что её можно было бы использовать в качестве пензы - и что за слово такое "пенза", есть ведь "пензель", так надо было ещё и "пензой" назвать, причём и то и другое функционируют на базе трения - может, дело в звуке?"

Парень сбросил уже свитер и принёс молоток. Не найдя подходящего, достаточно прямого гвоздика, он схватился за коробок спичек, оказавшийся пустым.

"Никогда не видал ворон на этом окне, не то, чтобы слишком часто тут бывал, да и вообще - не слыхал, чтоб вороньё по балконам шарилось в этом городе - может, что не так с воздухом, например, слишком спёртый воздух выходит из форточек, и чем ближе к верхним этажам, тем отчётливее это ощущается - ведь вороны да вороны в основном по газонам скачут, даже сейчас, вон, виднеется одна.."

Яйцо, наконец, треснуло, скатившись из-под очередного удара молотка, пришедшегося по большому пальцу, упав на пол; от соприкосновения со скорлупой по плитке поползла трещина, скрывшаяся под правой стопой юноши. Содержимое яйца разлилось, мгновенно оказавшийся на месте происшествия сиамский кот приступил к вылизыванию желточно-белочной площади.

"Как можно есть яйца, из которых рождаются птицы - неважно, что этими птицами оказываются всего-навсего курицы и петухи - кстати, любопытно, неужели человек способен съесть будильник - "голод не дятел", как говорится, но какой процент вылупившихся цыплят становятся петухами, и как скоро дают о себе знать их музыкальные таланты?"

Сиамский кот, привлечённый смутно различимым за занавесью силуэтом, прыгает на подоконник и пристально вглядывается в замершее пернатое.

"Вот опять, теперь жди, пока не появится хозяин и не прогонит тварь, а то ведь и стекло - вдребезги, а кому это выгодно - хотя, помню, ходила легенда о том, как в одно, такое же, разбитое прыжком нетерпеливого кошачьего окно, влетела целая стая мстительно настроенных сородичей - всю гостиную, простите, обосрала, иначе не скажешь - в итоге хозяева квартиры оказались настолько недальновидными созданиями, что узрели в этом нашествии, видите ли, "птиц мира" - Божий Промысел, и устроили вместо гостиной голубятню.."

Рука с длинным пальцами хватает кота сбрасывает кошачье с подоконника, слегка приоткрывает занавесь, замечает голубя, на лице читается удовлетворение от того, что обладатель его вознамерился в ближайшее 2-3 минуты предпринять.

"Сейчас посыпется, форточку приоткроет, сетку приподнимет, большая часть, конечно, ветром отнесена будет на тротуар, но, по крайней мере, будет возможность прежде распробовать, чем потчуют нашего брата сегодня - конечно, батон или сладкая булка, залежавшаяся по причинам обыкновенной избалованности, но может изредка попасться и семечка, зерно льна, кусочек арахиса, изюминка - хоть бери и неси в семью, кабы цельный ломоть сбросили, так бы и поступил, но гуманистический потенциал, простите за выражение, принуждает благодетеля к крошению, дроблению, растиранию и всяческому измельчению угощения, будто от того и объём благотворительной деятельности возрастает.."

Из-за окна вновь проступает мужское лицо с не слишком активной растительностью, не считая пары, сейчас удовлетворённого придвинувшихся к едва не цепляющимся за них ресницам, бровей, достаточно плотных, чтобы казаться ранним декабрьским утром обработанными, если не косметическим, то (старым добрым) простым, художническим карандашом. Форточка щёлкает, шуршит противо-неизвестно-чего-предназначенная сетка, с десяток крошечных частиц, не тк давно важно и гордо называвшихся "мучным изделием", успешно достигают жестяного карниза. То ли от предвкушения, то ли от неожиданности, одинокий голубь в оперении цвета молочного шоколада, издав нелицеприятный, мало походящий на певческие произведения упомянутых петухов, звук, резко взлетает и скрывается из поля зрения кухонного окна где-то на Востоке.

"Нет, ребята, это уж слишком, не голодные годы, да и о каком уважении тут можно говорить - видит голубя, а кормит колибри!.."

.Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна..

("Бабье царство", Чехов Антон Павлович, 1894)

...

..и настал знаменательный день, взялся ты за клавиатуру, запустил музыкальный редактор, вслушался, дополнил, видоизменил, подправил, вслушался, подкорректировал, пододвинул, увеличил, вслушался, чуть сократил, трансформировал, вслушался, подождал, заварил зелёного чаю, сходил на пробежку, вернулся, вслушался - и будто не выпускал клавиатуры, бегая по лесу, будто не читал Маяковского на (не то чтобы прям холодном, но таки) прохладном ветру, непрерывно вслушиваясь; мелодия звучавшая с утра, продолжает звучать после обеда и не находит своего разрешения в сумерках. Казалось бы, какая невыносимая тоска!

В самом деле, удивительно, что находится терпение на многочасовое, репететивное прослушивание одной композиции собственного сочинения, минимальные вариации не в счёт, поскольку они, в данном случае, ничуть не отменяют навязчивости скрипичного мотива. Буквально в этот самый момент, занимаясь (бесцельным) впечатыванием далеко не блистающих ораторским искусством строк (если искусством блистают именно строки - не люди), в памяти, в районе левого полушария, на мнимом расстоянии от черепной коробки в сантиметров 7, не в воздухе, но в пределах расширяемой до такого объёма, скажем, "слушательной оболочки" (от "слушателя" прежде, а потом только и от "слуха") - продолжает звучать мелодия - сочетание из виолончели (marcato, pizzicato - слова, служащие индикацией используемой инструментовки, значение которых, не считая достаточно узнаваемого звучания, ещё только предстоит разведать), пианино и ударных. Не сказал бы, что этому можно позавидовать, но однозначно, куда менее среднестатистическое состояние - быт в сопровождении музыки собственного сочинения (например, стрижка ногтей на ногах, намыливание шеи, стирка, в очередной раз несостоявшееся стирание пыли).

В то же время, ощутимо давление (или называть это "влиянием") из того самого источника "вне черепной коробки" - некое разрастание, ускоренное вызревание, угрожающее и соблазнительное; возможно, сравнимое с определением такого состояния как наитие (конечно в связующих с инстинктом более, нежели некой внешней силой - в конце концов, при современной-то культуре может ли быть что внешнее инстинкта?). Подібно до очікування відповіді від Її Зеленозіркості (не "Зеленозоряності", якщо від Неї не буде заперечень чи вимог).

Не будет саботажем, впрочем, и признание того даже, что мелодия, названная (не даром) inbloom - является настоящей проекцией этого ожидания.

.To hearts which near each other move

from evening close to morning light

the night is good; because, my love,

They never say..

(Good-night, Percy Bysshe Shelley, 1820)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Human Faced Snail

.Ducunt volentem fata, nolentem trahunt

(Epistulae Morales ad Lucilium, Lucius Annaeus Seneca, ∼65 AD)

...

Бел подоконник, но не от снега. Выкрашен белою краской.

Кактусов сотня скрывают от солнца жильца.

Книга раскрыта, 3\4, шрифт карандашных пометок;

текст (ли) не текст и не шифр, не абстракция и не чертёж.

Чайные духи витают под бывшею лампой.

Слышно шуршание шин по мокрому снегу, шаги -

млекопитающих, птиц, инопланетных созданий.

Запах пустой табакерки и пота, морозных конфет.

Стукнул бы кто по стеклу, чтоб живущий проснулся;

гипсовым клювом, серебряной ложкой, ветвью оливы.

Бел подоконник, пунцовая пыль оседает на маске.

Верных зрачков на морозе лишившись, скучая,

облако в шляпе из листьев опалых,

порванных слабой рукою холстов,

тихо коснётся подсолнухов кистью в бальзаме.

Мумии, милые мумии, ждать ли весны?

Длинные пальцы скользят по брюкам домашним,

словно в песок углубляются в мякоти сливы вельвет.

Книга раскрыта, перо упорхнувшего ара, диво-закладка.

Бледный посланник створками скрытого лета,

ждущий приёмного часа на древней палитре,

чем может тебе сторуких поэм сочинитель помочь?

Чайные духи витают под лампою бывшей.

На потолке ягодиц отпечаток, поднялся отныне в скульптуры,

слепок был снят не с жильца, со смущённо забредшей судьбы.

Нет, эта комната скважин замочных не знала.

Сонная мысль по портьерам вползает, тихое пламя;

плющ ядовитый, ладонь не нащупала гроздей,

тихо скользит между шепчущих строк,

последней улиткой меж храмов античных, кристаллами соли.

...

Количество потраченного впустую времени либо разрастается либо непроизвольно память начинает подсказывать, нашёптывать, внедрять (задним числом - числом, находящимся позади текста, числом, вынужденно скрывающимся от всеобщего непонимания того, что оно могло бы оказаться у всех на виду) в восприятие всю предшествующую данному моменту неопытность.

Как иначе объяснить то, например, что в зеркале человек может не узнать собственной фигуры?

Именно фигуры, речь не о физиономии, которая сосуществует с миросозерцанием человека в течение, можно допустить, суток, если последний раз он видел собственное отражение, скажем, минувшим вечером (заснул с чётким понимание того, как он мог бы выглядеть спящим). Впрочем, экспериментально доказывать обратное - на это не достанет времени.

Как долго у человека, в условиях постоянной информационной перегруженности, сохраняется образ собственного лица? И близки ли сроки сохранности в памяти фигуры? Существует ли жажда видимости собственного тела для невооружённого глаза, являющегося частью этого тела?

Это нечто противоположное (научному) исследованию, не столько нарциссическое, сколько ремесленническое (заверение).

Лично испытано переживание будто оборачиваемой плёнкой идентификации с кинематографическим персонажем мимики. Роли необязательно импонировать буквально, но определённые эмоциональные переживания, специфический психологический настрой, с которым человек обращается к просмотру фильма, будто надевает на лицо живого зрителя слепок из гиперчувствительного материала. Слепок же, в зависимости от предрассудочности зрителя, может соотноситься и с чем-то лишённым биологической активности, ощущаться точно будучи снятым с мертвеца через несколько часов после безвременной кончины (вызывать отвращение или просто брезгливое чувство, обнаруживая себя на пути чьего-либо взгляда - будто ты мнимо бессилен противопоставить что-либо индивидуальное нанесённому кинокартиной гриму).

..просветлевший ум не знает как отделаться от ненужного света

("Апофеоз беспочвенности", Шестов Лев Исаакович, 1905)

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Dicembre 2020, Muscipula Humanus

- Вы к кому?

- К Борис Дорисовичу.

- К Дорису Борисовичу?

- Нет, к Борису, Б - Борис, Бербер, Баклан, Ботсвана.

- Да-да, понимаю, только, наверное, не Ботсвана, а Дотсвана.

- Возможно, но дакланом птицу не называли, это точно.

- ..да и о дерберах слышать не доводилось.

- Так что, я войду?

- Куда?

- В кабинет.

- А Вы где, по-Вашему, находитесь?

- В прихожей.

- А чем прихожая не кабинет? Тоже ведь помещение.

- Да, но назначение у неё другое ведь, прихожая - она что-то вроде преддверия..

- Да ладно, шучу я, входите, пожалуйста, только..

- Что?

- Вы с чем?

- С колбасой.

- С колбасой?

- Да, а что такого?

- Хорошо, что не с бутылкой, Борис Дорисыч "в завязке".

- Да я и сам не любитель.

- Завидую, похвально. А что за колбаса-то?

- Человеческая.

- Что Вы говорите!

- Да-да, самая настоящая.

- Человеческая колбаса?

- Она самая.

- А из чего, простите, из какой части она..ну это?

- Из той, о которой Вы подумали в первую очередь.

- Да что Вы!

- Никаких сомнений. Настоящая человеческая колбаса из самых обыкновенных междометий.

- О..из междометий..

- Да, из оригинальных, авторских междометий, продуктах многолетнего труда, без ложного стеснения сказать, интеллектуального!

- Интеллектуального..междометия..продукты..

- Они самая. И пришёл я именно с целью, чтобы утвердить и, значит, закрепить своё, так сказать, право в веках, дабы помнили предки, кем был их потомок!

- Вы хотели сказать "потомки чтоб помнили"..

- Я даю отчёт своих словес, и не только себе, позвольте, заметьте!

- "Позвольте заметить"..

- Не исправьте моих ошибок, я спросил!

- Ни о чём Вы меня не спрашивали..

- Значат, просил!

-..из знаете что?

- Слуша?

- Идите-ка Вы из прихожей подобру-поздорову.

- Просите?

- "Простите", от "прощения"! Подите вон, Квазиморда!

Дверь за мужчиной, хрупкого телосложения, в поношенном рыжем пальто и коричневой кепке, держащим, будто с дамой под ручку, изгиб колбасы, захлопнулась.

- Вам кого?

- Дориса Борисыча.

- Вы уверены?

- Д-да, а он отсутствует, мы договаривались..

- Этажом ниже.

- Почему этажом ниже?

- Переехал.

- Что значит "переехал"?

- С Дорисом Борисычем всё в порядке не волнуйтесь. "Переехал" имеет в виду "переместился".

- С места на место, так просто?

- А как это, по-Вашему, должно происходить?

- Предупреждать надо хотя бы.

- Вас, что ли?

- А почему бы и не меня?

- А Вы кто же, позвольте, такой, чтобы Дорис Борисович Вам лично сообщал о своих перемешениях?

- Не имеет значения, кто я такой, дело в..

- Раз для Вас значения не имеет, то и для меня, а тем более - для Дориса Борисовича, верно? Следующий!

За гладко выбритым мужчиной с мятым галстуком красного цвета, сжимающим в руках непрозрачную папку для бумаг с неизвестным содержимым, дверь закрылась.

- Борис Дорисович у себя?

- Дорис Борисович?

- Вы меня услышали верно.

- Д-да, что ж, у себя, а Вы..?

- Я.

- Правда?

- А я Вам даю повод для сомнения?

- Н-нет, но..

- Тогда позвольте, у меня не так много времени.

- Хорошо, конечно. Заполните, пож-жалуйста.

- У Вас рука дрожит..

- Это н-наследственное.

-..и лёгкое заикание.

- Это привычка.

- От привычки хороша прививка, знаете?

- Д-да, хе-хе, шутить изволите, благодарю.

- Дышите свободней. Где расписаться?

- Здесь и вот..ещё тут.

- Так?

- Всё б-благородно, проходите.

- Благодарю.

Другая дверь, лишь отдалённо походившая на первую, скрывает за своей дубовой грудью женщину, возраст которой приближается к 40 с каждым её шагом от порога прихожей, откуда ещё можно заглянуть на лестничный пролёт, до, собственно, порога прихожей, граничащего с кабинетом Бориса Дорисовича.

- Дорис Борисович..

- Минуту..ф-фу..да, Борис Дорисович занят, Дорис Борисович этажом ниже.

- О, простите.

Первая дверь не слишком вежливо бьёт по локотку покидающую дамочку, та хватается за ушибленное место, дверь толкает женщину в ягодицы, спеша занять своё должностное положение в проёме.

В прихожей пусто.

Георгий поправляет букет георгинов, встречавший просителей и дорогих гостей Бориса Дорисовича вместе с ним. Садится на стул, несколько минут держит идеальную осанку, затем расслабляется - стул опрокидывается под непропорциональным давлением тела, Георгий оказывается на полу. Глаза его широко открыты, взгляд невидящ. За дверью слышно цоканье женских каблучков, приближающих возраст дамы к 40.

...

.Мальчик прибежал посмотреть, поймалась ли в мышеловку мышь. Утро началось

("Зависть", Олеша Юрий Карлович, 1927)

И этим мальчиком не так-то просто оказаться. Как и некоторых усилий потребует само умение разглядеть мышь, всенепременно попавшуюся после здорового сна. Важно и помнить месторасположение (дислокацию) мышеловки. Кто-нибудь, в конце концов, мог за ночь и передвинуть устройство, если не вовсе убрать на одну из верхних полок (есть ведь и такие грызуны, кто имеет привычку поедать соль, специи и, в особенности, какао).

И этот мальчик, выбежавший посмотреть рано утром на мышь, таки попавшуюся в мышеловку - насколько гарантировано будущее его взаимоотношений с миром, где мышам предпочитают жаловать что-то вроде людоловки (не "человеко-", а именно "людо-", поскольку говоря о "мыши", человек не имеет в виду индивидуальность её, но разновидность вредителя - "гуманизация" пространства требует, чтобы мышам участвовали в конкурентных отношениях на равных условиях, исходя из аналогичных предубеждений). Degada Saf повторяют из далёкого (ли) 1984: Loda Loda - а мне слышится "людо-, "людо-", и остаётся радоваться, что есть такое слово "люди" и нет необходимости выискивать связи с не самым приятным в наборе своих согласных (лдмл, лдмл, лдмл - с прилёском, вбултыхом, пузырясь, смесь закипающей воды (на самом донышке, в целях поддерживающей "возрождение феодализма" экономии), бешеной псины и пускающего слюну младенца, что-то болотное есть в этом имени, a kind of deep throat - на поверхности водоёма, полосатым брюхом кверху, воспоминание из детства, когда с дворовыми ребятами выполаскивали в застойной, зацветшей, вонючей воде разный хлам, в том числе, если это не игра фантазии, собачьи кости, мня их человеческими) женским именем.

Мальчиком, выбегающим утром, высматривая мышеловку и (есть риск) изуродованную ею мышь, маленький мохнатый трупик - мальчиком этим притвориться не удастся. Конечно, можно исполнить его роль, но в этом случае твоим истинным обликом будет та самая мышь, на поиски которой, согласно сценарию, ты, мальчик, выбегаешь.

Режиссёр-постановщик будет считаться мальчиком в глазах зрителя; ещё одну доказательство слепоты последнего - чем искушённее, чем прозорливее, тем меньше шансов на то, что потребитель сохраняет понятие о себе как индивидуальности, уникальном явлении, действительном виновнике всех бед и торжеств, обладающим единственным правом - снятия ответственности.

Как всё это андроцентрично, впрочем.

Как меланхолично, насколько неестественно, мнится, выгибаются пальцы, набирая текст. Каждому пальцу требуется пояс для поддержания осанки, тот самый, что с половины 8 утра нескромной прилипалой цементирует мой позвоночник.

.Заиграет вечер на гобоях ржавых,

подхожу к окошку,

веря,

что увижу опять

севшую

на дом

тучу

("Я", Маяковский Владимир Владимирович, 1913)

Волошину

                на смену

        читабельности

    вслух.

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Juan Libellus el Burócrata

.Из патентованных наркотиков

газета

есть самый сильно действующий яд,

дающий наибольшие доходы

("Путями Каина: Государство", Волошин Маскимилиан Александрович, 1922)

...

У Ивана Ивановича на рабочем столе всегда стояла большая чашка. Керамическая, не пластиковая, так как Иван Иванович человеком был за модой следившим, стараясь быть если не за, то очень даже не против своевременной экологии.

Чаще всего чашка оставалась пустой. Месяцами, если была такая необходимость.

Отчасти это было связано, по словам одного длинноносого корреспондента "Жёлтых страничек", с тем, что Иван Иванович за рабочим столом появлялся не чаще, нежели знаменитая чашка наполнялась. Но может ли кто винить человека в том, что он просто не любит пребывать в сидячем положении?

Иван Иванович, конечно, садился, присаживался, не стеснялся и примоститься, пристроиться, хотя приземляться и падать он прекратил примерно в возрасте 28 с четвертиной лет. По словам того же корреспондента той же газетёнки, отказ от приземления был связан с тем, что, приземлившись, у Иван Иванович лишался пара двигаться, а страстное нежелание подвигаться был одним из наименее старательно скрываемых им свойств выдающегося характера.

Возможно, именно некоторая нескромность Ивана Ивановича не позволила передаться этому качеству его старшему сыну, Бивану Бивановичу, страстному путешественнику и коллекционеру железнодорожных путей, шпал, рельс, подшипников, всего прилагающегося. Не смотря на то, что в прошлом году Бивану Бивановичу исполнилось всего 22 года, его коллекция занимала несколько самолётных ангаров, располагавшихся в разных частях света (Карибский бассейн, Индонезия, Шетландские и Фоклендские острова).

Но вернёмся к заслуживающему уважения отцу заслуживающего уважения сына, а вернее, к чашке заслуживающего уважения декана богословского факультета, каковым Иван Иванович являлся вот уже 10 с половиной лет.

Чашка, выкрашенная в жёлтый цвет, краска на которой местами потрескалась и могла напомнить киноману о головных уборах из птичьих перьев, укрощении диких лошадей, Трубке Мира, фонтанчиках дорожной пыли, поднимающейся над местами соприкосновения потрясённых оказанной им честью пуль и поверхности Голубой планеты, отравленных стрелах и крови, мешающейся с виски в нагрудном кармане безрассудного, была преподнесена Ивану Ивановичу благодарными выпускниками в тот самый год, когда его демократическим путём установили во главе богословского факультета, в том же самом году взявшего под своё, пропитанное ладаном и елеем, крылышко физкультурную и историческую кафедры. С тех самых пор чашка не покидала пределов кабинета декана и мылась в специально предназначенной для этого серебряной уточке, вылитой благодарным сыном к 49-летию отца из одного из самых ценных экземпляров его коллекции, переплавленного и принявшей форму в руках подпольного киевского мастера, потомственного кузнеца, чернокнижника и национал-демократа, чьего имени (в том числе и одного из используемых им в качестве творческих псевдонимов имён) произнесения в приличном обществе избегают. Какова была цена заказа, о том история, оказавшаяся, как говорилось, под крылышком богословия, предпочитает умалчивать, однако ходит городская легенда, что одним из вариантов оплаты было пожизненное обречение одного из ближайших родственников заказчика на занимаемую им к моменту передачи заказа из рук в руки должность.

Биван Биванович, что любопытно, опровергать народную молву не спешил, если вообще позволял себе оставаться осведомлённым в делах несущественных.

...

Прообразы.

Отвратительные явления в жизни сочинительствующего, способные добиваться всё новых и новых рангов в медленном скольжении лестницей презрения. Лестницей, лежащей горизонтально, отчего для невооружённого глаза она становится час от часу лезвием пилы, надпиливающей ствол упавшего или срубленного в связи с крайней необходимостью дерева, занесённого в Красную книгу именно для того, чтобы "ищущий мог найти", а "стучащему отворили", либо горным хребтом на рисунках человека, не изуродованного воспитанием.

Эта лестница, на самом деле, окружает дрейфующего навстречу судьбе, сочинительствующего, отчего у оного создаётся устойчивое впечатление прозрения (через творческое раскрепощение) неких общих структур, закономерностей, черт, могущих считаться неотделимыми при описании (иначе) уникальных персонажей, совершающих в чём-то сходные действия при относительно разнящихся обстоятельствах.

Человек, пользующийся прообразами, рано или поздно начинает жить в мире рисунков, выведенных не рукой мастера, но ребёнка.

Есть ли спасение от прообразов? Без сомнения, явлений плодотворных, творческие поползновения обращающих благодарными, льстящих таланту таким образом, что ему никогда не грозит потеря или растрата собственных сил.

Прообразам воспоследует вознаграждение, поскольку они находят понимание среди верящих в Предназначение. Но последнее не имеет ничего общего ни с талантом, ни с трудом, ни с возможностью соблюдения гармонии в отношениях человека, человечества и адекватной общественности. Именно прообразы могут стать гарантом того, что цельность человеческой личности не будет потревожена, ежешажно вводимая в заблуждение окружающими её художествами не обезображенных конкуренцией и соревновательностью нежных и маленьких психик.

На столе у Ивана Ивановича кипой, почти достигавшей надбровных дуг сидящего в должностном кресле, были сложены газеты.

...

.Лопайте, Кавалеров..

("Зависть", Олеша Юрий Карлович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Did He said 'Sentiency'

.Я голос вопиющего в пустыне

кишащих множеств, в спазмах городов,

в водоворотах улиц и вокзалов -

в безлюднейшей из всех пустынь земли

("Путями Каина: Бунтовщик, Волошин Максимилиан Александрович, 1923)

...

"7 утра - это уже слишком поздно," - Геннадий открыл глаза с этой мыслью.

Пытаясь вспомнить, что за образный ряд мог подвести его к такому заключению, Геннадий спешно опустил обе ноги на пол одновременно. Ступни тут же скользнули каждая в свою сторону, отталкивая тапочки к противоположным стенам комнаты.

Гололедица.

Геннадий поджал ноги под себя и обернулся. Так и есть, окно оставалось приоткрытым. Минувший вечер завершался в том состоянии, что не способствует предусмотрительности в мелочах.

Подозрительно, впрочем, что ни руки, ни голова его не успели покрыться той же ледяной корочкой.

"7 утра - это уже слишком поздно. Но слишком поздно для чего?"

Геннадий успешно исполнил кувырок через голову в двуспальной кровати, попытался выглянуть в окно. Небо можно было бы назвать цветочно-голубым, не виднелось ни облачка, однако взгляду выглядывающего, лишь приподнявшись в кровати, доступны были одни крыши высотных зданий, горизонт же оставался загадкой.

Впрочем, крыш могло оказаться вполне достаточно для первых утренних впечатлений. Геннадию померещились люди, парочками сидящие на этих самых крышах. "Это хорошо, что технологии пошли дальше и нет нужды в общих выводящих трубах," - Геннадий прищурился, люди превратились в большие чёрные мешки - в такие часто собирают опалую листву порядочные дворники.

"7 утра - это уже слишком поздно, но, чёрт меня побери, если я понимаю, зачем нужно было тащить мешки с осенней листвой на крыши!" - Геннадий потёр ладонями ступни, пытаясь согреть, неприятное ощущение на подошвах не исчезало.

Белый голубь рассёк вид из окна по диагонали. Коготки царапнули о карниз, донеслось лёгкое, будто вопросительное воркование.

Геннадий вспомнил о загодя раскрошенной буханке гречаного хлеба, без сахара, дожидающемся в глиняной мисочке в 5 шагах от кровати, на верхней полке шкафчика, в окружении книг и одной из них прикрытой. "Жизнь насекомых". Сделать, впрочем, и 5 шагов не представлялось возможным по этому льду.

"7 часов - это уже слишком поздно, но я ведь могу обернуть ноги простынёй или просто одеть пододеяльник.." - Геннадий уже начал представлять, как он насыпает хлебную крошку и множество голубей и голубиц, самого различного окраса, присоединяются к белому, издавая утробные, благодарные, милые слуху звуки.

Но ведь для исполнения воображаемой картины потребуется совершить не только 5, но ещё около 8 шагов - для того, чтобы добраться до оконной рамы.

"7 часов - это уже слишком поздно, но если я по неосторожности выскользну из окна, то пододеяльник можно использовать в качестве парашюта.." - Геннадий стал было вытряхивать тёплое покрывало из белого пододеяльника, когда из коридора донёсся звук растворяемой двери.

Чья-то верхняя одежда бросилась на крючок, вешалка издала гостеприимный скрип. Обувь стукнула о пары ей подобных. Аккуратные шаги скрылись на кухне, где тут же звякнула дверца самораскрывающегося холодильника.

Геннадий ощутил некоторую тревогу. Ключи были в единственном экземпляре, он твёрдо был убеждён, что не мог вчера отдать их кому-либо. Он просто не попал бы в свою квартиру. "7 часов - это уже слишком поздно," - Геннадий словил себя на том, что видоизменил цитату не оставившего следа в памяти сновидения, вместо "утра" говоря о "часах".

Значит, кто-то пришёл вместе с Геннадием к нему домой, приглашённый переночевать. Это могла быть женщина, это мог быть мужчина, Геннадий интересовался и теми и другими, по крайней мере, до тех пор, пока те проявляли себя с положительной стороны.

На кухне задрожал шкафчик с мебелью. Это объяснялось движением проходящей под зданием линии метро.

Геннадий прислушался, но ничего исключительного разобрать не удавалось. Сосед следовал традиции неуклонно. За стеной телевизор разразился несколькими выразительными фразеологизмами, могучий женский контральто, призванный приободрить встречающих воскресное утро в непозволительно поздний для преуспевающего молодого человека час.

"Это уже слишком поздно," - повторил про себя Геннадий, затем едва слышимым шёпотом, - "Слишком поздно, слишком поздно". Голубь пересёк открывающийся вид на крыши с мешками осенней листвы в обратном направлении. "Как собачка на молнии," - заключил Геннадий, пытаясь дотянуться до соскользнувшего с ушной раковины, отброшенного неловким движением руки на пол слухового аппарата.

...

Несоответствие между цитатой и очевидным содержанием, без сомнения, служит "маркой" многим экспериментаторам в литературе (поэзии) и музыке на протяжении, можно сказать, веков. Каждый из прибегающих к такому решению (перечисление фамилий займёт лишнее время, поскольку потребует предварительного отыскания оных) имел собственные мотивы, в одном, впрочем, сходные - надежда на приоткрытие читателем того, что маскируется авторским неумением выражать мысль связно, не снимая себя ответственности.

Насколько далеко ещё можно отступиться от поэтического "отображения действительности", это пока нерешаемая задача. Если прежде мучительными представлялись пара-тройка словес, использованных неудовлетворительным, отступающим от цельной картины стихотворения, образом, то теперь начатое четырьмя днями назад сочинение находит себя в столь непритязательном виде в воображение и при-совокупляющемся строгом почасовом расписании автора, что часть последнего, способная ещё испытывать "человеческие чувства" (сострадание, сочувствие, жалость) - вдруг приобретает характеристики полноценной личности, начинает существовать собственной, выходящей из-под контроля и не подлежащей сознательной оценке жизнью. Эта же часть, вероятно, и готова прозреть образ Эго, чьим Альтер- оно имеет сомнительное удовольствие выступать, ни где-нибудь, а в мультипликационном персонаже.

"Философское образование" способствует лишь декоративному усложнению языка, судя по всему. Приходится разучиваться, но когда приходишь на встречи "разучившихся", становится отчего-то противно. По крайней мере, такой (популярной) манеры общения ты себе бы не пожелал. В то же время, сохраняется чувство удовлетворения от того, что ты перерос, наконец, толкование популярности как показателя сугубо негативного (отрицательного, свидетельствующего о деградации, регрессе, опошлении). Очевидно, что не сама популяризация привносит искажение, а те, кто достигают популярности с каким-либо продуктом - имеют дефект (как и миллиарды им подобных).

...

.The sentiency is the riddle of riddles

(Japanese Miscellany: In a Japanese Hospital, Hearn Lafcadio Patrick, 1901)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Peak of Bellyfull

.Thus profanely does popular art deride the holy legend of the nine years' meditation

(A japanes miscellany: Otokichi's Daruma, Hearn Patrick Lafcadio, 1901)

Над деревней небо затянуло. Пеленою скрывались два высочайших пика, так что убедиться вполне, остаётся ли Дарума на Вершине Брюса (Сытого брюха) или воспользовался погодными условиями, улизнул в деревню, находящуюся по ту сторону гор - не представлялось возможным. Оставался, конечно, вариант с отправкой вестового к соседям, однако одного уже послали с сообщением управляющему земель - вот уже третий день, как не возвращается; молодых людей в деревне осталось не так много.

Дарума решил подняться и заняться медитацией ещё позавчерашним вечером, после добротной пьянки, устроенной на постоялом дворе; чествовали женитьбу его младшего брата. Сама церемония прошла неделями ранее на Крайнем Востоке, весть же о торжестве добралась только позавчера. Дарума как раз готовился к вечернему омовению, совершенно обнажённый выскочил на зов старой служанки, смущённо хихикая и стараясь не смотреть на господина, протянувшей ему свёрнутый трубочкой лист влажноватой (с самого утра в большей части провинции шёл непрерывный дождь) бумаги с сообщением от брата и несколькими поэтическими строками, авторами которых выступила и сама новобрачная.

Если бы старая служанка не поспешила удалиться, уводя за собой изумлённую и с бесстыдством рассматривавшую обнажённое тело Дарумы племянницу; кабы девушка была внимательнее к выражению лица господина её тётушки, чем к степени напряжённости и расслабленности мышц его тела, они бы, вероятно, решили, что Даруме сообщили не самую приятную новость, столь растерянное выражение приняло его лицо. Впрочем, растерянность с лёгкостью трансформировалась в лёгкую печаль, а спустя каких-то 3 минуты Дарума уже приплясывал в обнимку с выбежавшей на его смех племянницей служанки. Только под укоризненным взглядом старой женщины он вспомнил о том, чтоб до сих пор не удосужился прикрыть свою наготу.

В тот же вечер, собрав за одним столом односельчан, Дарума, нетвёрдо уже стоя на ногах, находя некоторую опору в посохе, передававшемся его семьёй из поколения, принял на себя обет восхождения на Пик Сытого Брюха и медитации там в продолжение нескольких суток, естественно, без пищи, а для питья имея лишь одну единственную флягу, наполняемую непосредственно из облаков.

Старая служанка, стоя во дворе, напрасно пыталась рассмотреть хотя бы смутные очертания фигуры господина на вершине. Да ещё и племянница куда-то запропастилась.

Девушка, звали её Киоко, была любительницей самовольных ранних прогулок, из которых обязательно приносила какой-нибудь, не всегда съедобный сувенир. Тётя и хотела бы отучить её самовольно отлучаться в такие беспокойные времена, когда дороги и пещеры сплошь наводнялись беглыми каторжниками и дезертирами, однако понимала, что проводить время в обществе старой необразованной женщины - не самая завидная доля для юной прелестницы. Оставалось надеяться, что девушка научится со временем предупреждать о том, в котором часу, на как долго и в каком направлении отлучается.

Ласковая кошечка, серебристо-белая, стала тереться о ноги старой служанки, затем, заметив маленькую птичку, вприпрыжку пересекавшую выложенную камнями дорожку, следуя которой можно обойти каждую из обустроенных в господском дворе клумб с великим разнообразием хризантем и роз, стала двигаться украдкой пернатому созданию наперерез.

...

Прогулка, лицом уткнувшись в ветер, спасительна для человека, принуждённого заниматься делами, не стимулирующими значительной заинтересованности. Заученность маршрута едва ли пагубно влияет на психическую предрасположенность к раскованности воздушных стихий, не смотря и на водно-земляную символику рождения. Растягиваемый на ветру, подобно парусу, эпидермис, в отличие от тех же корабельных крыл, внушает упорство в движении своём против его направления, в состоянии прерываемой холмистой местностью и пост-советской архитектурой долгожданных объятий.

Человек не вполне может дать себе отчёт в том, куда упомянутая заинтересованность девается - в один момент, стоит только возникнуть слабейшему из сомнений (в том, что дело спорится, результат для исполнителя удовлетворителен, реакция ожидается положительная, нет ничего, что можно было бы усовершенствовать, пользуясь при этом доступным пользователю-неплательщику контентом - речь, собственно, о сайте); 7 минутами ранее загружаешь очередную порцию художественных работ для портфолио (в перспективе - стихотворений), 7 минут спустя уже сидишь, скрючившись, на коленях (в комнате и правда настолько холодно?), уткнувшись лицом в клетчатое покрывало, без единой твёрдой мысли (разве что более-менее плотные и с уплотнениями); с одной стороны, выбритая голова мёрзнет, с другой - а мотивация-то упорхнула!

Почему деньги не мотивируют?

Для социального статуса автора этих слов этот вопрос может стать "на повестке века".

Потому не мотивируют, что уходят они в результате на вещи, кои с трудом можно было бы счесть необходимыми (назовём их съестными). Потому растрачиваются, что их количества недостаточно при текущей демократически-экономической политике, а постепенное накапливание средств для достижения устанавливаемых (ниже и ниже? выше и выше?) планок не срабатывает в условиях, когда нередко проявление заботы о близких не менее и даже более важно, чем самое миниатюрное вложение в собственное будущее (лишь отчасти гуссерлианское).

Не то чтобы речь о шла об исключительно "заботливом человеке".

Возможно, если бы "нелитературные чресла" начались бы по-волевому рваться лет 10-15 назад на пути достижения целей воображаемо малых и невообразимо великих, деньги к сегодняшнему дню мотивировали бы в достаточной степени, чтобы, не видя их в глаза, можно было сохранять уверенность в том, что ближайшие два-три месяца не возникнет нужды для беспокойства (финансы, дескать, могут закончиться прежде, чем удастся преподнести все запланированные сувениры и достичь таким образом следующей, иерархически превосходящей области, назовём её "плато", финансовой независимости).

Очевидно, впрочем, таким языком установки себе делать - рисковать быть подвергнутым грубейшей насмешке со стороны если не Вселенной, то Человечества, если не Человечества, то Цивилизации, если не Цивилизации, то сколькажды пересечённого за 31 год парадного, лестничными пролётами которого, допустим, если представить историю хождения по ним горизонтальной непрерывной, можно было бы окончательно рассечь (каким был бы феминитив глагола "расчленять"?) нашу расползающуюся Республику, или хотя бы Крым отправить в недолгое плавание по Pontos Euxenos.

.Здесь, кстати, замечу, что кличка Шерамур была не что иное, как испорченное на французский лад Черномор..

("Шерамур", "Лесков Николай Семёнович, 1879)