Fridays seem useless, no?

Dust on the floor, heat on the street.

White dove flies among dark pines

Couple of teaspoons of honey

with a bit of salt on the top..

Invisible Sunday

It's almost a shame, waking up to such a diversity of birds behind our windows..

the Humble Adventure of 30 eggs in wartime

What his question should be

to be questioned by Her?

(DD) Disquieting Dreams

White with red dots:

rice and ketchup

the Doves can dance on human bones

Three risings: voice, wave, sun

Map on pigeon's head

Woman pushes baby carriage

with a daydreaming boy

through January slush.

Here am I, the runner, splashing in the snow;

and there's some walker

stepped on something colorful.

How many rhymes one needs

to forget about writing them down?

Agenda di un Impostore: Febbraio 2021, the Case of Cat Paws

- ..отрезал кошкам лапы.

Голос диктора оборвался, точно бы он сам поразился той новости, что только что была сообщена им миллионам телезрителей.

А ведь всего-навсего выключили телевизор.

Какова вероятность того, что владельцы кинокомпаний (если вообразить тех, кто не связан с политикой и не имеет возможности отмыть деньги как с пропустившего последний выпуск ток-шоу зрителя, так и с принципиально не приобретавшего себе техники) начинают паниковать, подобно тому, как это представлено в некоторых экземплярах кинематографа Штатов, метаться в поисках средств привлечения внимания к программах и передачам? Остались ли в большом бизнесе те, кто может реально быть взволнован тем, что потенциальный клиент (на манер знатных особ Римской Империи) не смотрит? Для идеалиста решение проблемы внушаемости и поныне остаётся таким очевидным: тотальный отказ от телевидения.

"На поруки родителям сдали подростка, отрезавшего столичным кошкам лапы". Мальчуган, если его ещё достанет у кого-либо сил именовать так, тоже отличался столичностью.

С трудом, впрочем, представляю себе, как бы я повёл себя, окажись невольным свидетелем таких "проделок"; или вернее, как бы в таких обстоятельствах не оказаться "мужчиной, пришившим десятки кошачьих лап, отрезанных подростком, этому самому подростку в самых неожиданных местах".

Конечно, для приобретения (сомнительного, как и любое другое, дарующее привилегии в отношении живых созданий) права зваться жителем столицы и даже коренным, к великому зубному стыду и радости вездесущих дантистов, жителем не надо прилагать больших усилий - этого, во-первых, не оценят, во-вторых, не компенсируют, в-третьих, человек разумный узрит в приобретении права лишь мотив к совершению противоправных действий в отношении тех, кто лишён прав (или наделён противоположными) - а значит, решительно отторгнет то общество и те институты, что проявляют наиболее активную заинтересованность в его персоне (индивидуальных ресурсах, интеллектуальных и материальных). Адвокат Дьявола бы назвал это эскапизмом.

"На поруки родителям сдали школьника, ломавшего крылья столичным голубям".

И вовсе необязательно, что упомянутые родители попытались однажды сломать крылья твёрдому хорошисту! Чувство озлобленности не всегда играет роль в мироустройстве насильника. Скорее всего, если гораздо позже, в каком-нибудь разговоре за бутылочкой отечественного вина подросший и остепенившийся (завёл голубятню) крылоправ наоборот обронит нечто подобное, попытается представить себя в глазах собутыльника продуктом коллективной безответственности - скорее всего, что никакой "сложной психологической обстановке" места в детстве не нашлось.

Дело обстояло гораздо проще: ребёнок, будучи в первых классах, допустим, престижного заведения, обратил внимание на удовольствие, практически физиологическое, испытываемое им от самого привычного звука протаптываемой им во вчерашнем насте тропинки. Примерно в то же время мальцу довелось стать свидетелем того, как внушающий суеверный ужас сосед или потворствующий нездоровой привязанности родитель, покидая мелом вычерченную нишицу утром (или пристраиваясь в сумерках) на стоянке, не слишком приветливо похлопывает по спине прикорнувшего под прикрывающей от февральского ветра покрышкой бродяжничающего эльфа-хлебопёка, прицепившего к собственной физиономии, смеха ради, вылепленную из волшебной рыжей глины раковину, принятую мальцом, в связи с военным положением так и не добравшимся ни до Крыма, ни до Одессы, ни до Гоа, ни до Берега Слоновой Кости, за клюв такой привычной в границах любого цивилизованного города и не менее от того обольстительно воркующей пернатости..

В конце концов, какая гарантия может быть того, что Ваша неосмотрительность не будет истолкована в качестве закономерности и руководства к действию Вашими детьми?

Системы психологического и философского формирования личности сходятся в том, что лучшим в воспитании является не заповедь, а пример, желательно, чтоб собственный. И родитель, при желании и достаточной дисциплине, вполне может найти время для совершения нескольких, достойных зваться примерными, действиями (в то время, когда ребёнок наиболее чувствителен к восприятию и оценке происходящего с его родственниками), или что даже представляется более действенным - попросить незнакомца повести себя благородно на глазах у чада (в отношении сверстников, подрастающего организма, его близких или "братьев меньших").

Вопрос в том, отчего столь редки такие решения, начинающие считаться исключениями, соответственно, исключаясь из повседневности, обращаясь в события фантастического порядка, городские легенды, фамильные (устные) ценности, эпос, лирику, драму?

Устроена ли система экономически выгодных (не участникам, а покровителям и структурам правоохранения) отношений таким образом, что истинное (искреннее, без лишней мелодраматизации) благородство оказывается исключено из достояний несведущей общественности ещё до того, как ему предстоит быть воплощённым и (без надобности) доказанным?

Подросток, отрезавший лапы кошкам, возможно, собирал эти лапки, высушивал и делал амулеты для родных и близких, оберегающие их от потустороннего влияния, которым так изобилует Всемирная сеть. Можно предположить, контролируемое суеверием, но благое намерение в действиях насильника (история, так сказать, изобилует), но теряет ли оный, даже если вину его ещё только предстоит доказать, право зваться полноправным гражданином той страны, где произошло доселе неслыханное? И не снимает ли общество тем с себя ответственность за жизненную позицию собственного порождения, когда устанавливает определённую меру пресечения, назначает наказание (по прямой аналогии с вознаграждением)?

И что же как не страх руководит отрекающимся от собственного чада, страх перед изобличением того, чем страшащийся является сам по себе? Отвращение по отношению к тому, чего общество не находит воли и умения в себе изменить.

...

.Nathless I have been a tree amid the wood

and many new things understood

that were rank folly to my head before

(The Tree, Ezra Pound, ~1908)

Это заключение авторства Эзры Паунда, признаюсь, практически погружает меня, услышавшего новость об упомянутом киевском мальчишке, в состояние, сравнимое с таковым режиссёра Гурвитца, снимавшего суд Эйхманна в 1961 в Израиле, как это представлено в the Eichmann Show (2015): "Как ты можешь просто сидеть и слушать?"

Что любопытно, мне неизвестен возраст преступника, но логика ("отдан на поруки родителям") подсказывает именно подростковый - существует в психике некое предубеждение против именно этого периода развития личности; неприятие собственного опыта (жестокость по отношению к животным и людям), конечно, играет роль, но какую? Легко вообразимо и до отвращения просто ощутимо: ты накручиваешь кошачий хвост на руку, не считая это даже игрой.

О чём, мать твою, думалось и можешь ли ты вполне искупить вину за весь, нанесённый невинный созданиям, вред!?

"Un giorno della vita di un Colombo": Dicembre 2020

За окном парень в большего, чем размах крыльев собственных, размера свитере пытается расколотить яичную скорлупу.

"Будет ли хлеб сегодня? Скорее всего, белый опять, тьфу, никакого удовольствия. Готовят же лепёшки, угостили бы хоть разок, так нет - булка должна пролежать с неделю в хлебнице, до того, что её можно было бы использовать в качестве пензы - и что за слово такое "пенза", есть ведь "пензель", так надо было ещё и "пензой" назвать, причём и то и другое функционируют на базе трения - может, дело в звуке?"

Парень сбросил уже свитер и принёс молоток. Не найдя подходящего, достаточно прямого гвоздика, он схватился за коробок спичек, оказавшийся пустым.

"Никогда не видал ворон на этом окне, не то, чтобы слишком часто тут бывал, да и вообще - не слыхал, чтоб вороньё по балконам шарилось в этом городе - может, что не так с воздухом, например, слишком спёртый воздух выходит из форточек, и чем ближе к верхним этажам, тем отчётливее это ощущается - ведь вороны да вороны в основном по газонам скачут, даже сейчас, вон, виднеется одна.."

Яйцо, наконец, треснуло, скатившись из-под очередного удара молотка, пришедшегося по большому пальцу, упав на пол; от соприкосновения со скорлупой по плитке поползла трещина, скрывшаяся под правой стопой юноши. Содержимое яйца разлилось, мгновенно оказавшийся на месте происшествия сиамский кот приступил к вылизыванию желточно-белочной площади.

"Как можно есть яйца, из которых рождаются птицы - неважно, что этими птицами оказываются всего-навсего курицы и петухи - кстати, любопытно, неужели человек способен съесть будильник - "голод не дятел", как говорится, но какой процент вылупившихся цыплят становятся петухами, и как скоро дают о себе знать их музыкальные таланты?"

Сиамский кот, привлечённый смутно различимым за занавесью силуэтом, прыгает на подоконник и пристально вглядывается в замершее пернатое.

"Вот опять, теперь жди, пока не появится хозяин и не прогонит тварь, а то ведь и стекло - вдребезги, а кому это выгодно - хотя, помню, ходила легенда о том, как в одно, такое же, разбитое прыжком нетерпеливого кошачьего окно, влетела целая стая мстительно настроенных сородичей - всю гостиную, простите, обосрала, иначе не скажешь - в итоге хозяева квартиры оказались настолько недальновидными созданиями, что узрели в этом нашествии, видите ли, "птиц мира" - Божий Промысел, и устроили вместо гостиной голубятню.."

Рука с длинным пальцами хватает кота сбрасывает кошачье с подоконника, слегка приоткрывает занавесь, замечает голубя, на лице читается удовлетворение от того, что обладатель его вознамерился в ближайшее 2-3 минуты предпринять.

"Сейчас посыпется, форточку приоткроет, сетку приподнимет, большая часть, конечно, ветром отнесена будет на тротуар, но, по крайней мере, будет возможность прежде распробовать, чем потчуют нашего брата сегодня - конечно, батон или сладкая булка, залежавшаяся по причинам обыкновенной избалованности, но может изредка попасться и семечка, зерно льна, кусочек арахиса, изюминка - хоть бери и неси в семью, кабы цельный ломоть сбросили, так бы и поступил, но гуманистический потенциал, простите за выражение, принуждает благодетеля к крошению, дроблению, растиранию и всяческому измельчению угощения, будто от того и объём благотворительной деятельности возрастает.."

Из-за окна вновь проступает мужское лицо с не слишком активной растительностью, не считая пары, сейчас удовлетворённого придвинувшихся к едва не цепляющимся за них ресницам, бровей, достаточно плотных, чтобы казаться ранним декабрьским утром обработанными, если не косметическим, то (старым добрым) простым, художническим карандашом. Форточка щёлкает, шуршит противо-неизвестно-чего-предназначенная сетка, с десяток крошечных частиц, не тк давно важно и гордо называвшихся "мучным изделием", успешно достигают жестяного карниза. То ли от предвкушения, то ли от неожиданности, одинокий голубь в оперении цвета молочного шоколада, издав нелицеприятный, мало походящий на певческие произведения упомянутых петухов, звук, резко взлетает и скрывается из поля зрения кухонного окна где-то на Востоке.

"Нет, ребята, это уж слишком, не голодные годы, да и о каком уважении тут можно говорить - видит голубя, а кормит колибри!.."

.Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна..

("Бабье царство", Чехов Антон Павлович, 1894)

...

..и настал знаменательный день, взялся ты за клавиатуру, запустил музыкальный редактор, вслушался, дополнил, видоизменил, подправил, вслушался, подкорректировал, пододвинул, увеличил, вслушался, чуть сократил, трансформировал, вслушался, подождал, заварил зелёного чаю, сходил на пробежку, вернулся, вслушался - и будто не выпускал клавиатуры, бегая по лесу, будто не читал Маяковского на (не то чтобы прям холодном, но таки) прохладном ветру, непрерывно вслушиваясь; мелодия звучавшая с утра, продолжает звучать после обеда и не находит своего разрешения в сумерках. Казалось бы, какая невыносимая тоска!

В самом деле, удивительно, что находится терпение на многочасовое, репететивное прослушивание одной композиции собственного сочинения, минимальные вариации не в счёт, поскольку они, в данном случае, ничуть не отменяют навязчивости скрипичного мотива. Буквально в этот самый момент, занимаясь (бесцельным) впечатыванием далеко не блистающих ораторским искусством строк (если искусством блистают именно строки - не люди), в памяти, в районе левого полушария, на мнимом расстоянии от черепной коробки в сантиметров 7, не в воздухе, но в пределах расширяемой до такого объёма, скажем, "слушательной оболочки" (от "слушателя" прежде, а потом только и от "слуха") - продолжает звучать мелодия - сочетание из виолончели (marcato, pizzicato - слова, служащие индикацией используемой инструментовки, значение которых, не считая достаточно узнаваемого звучания, ещё только предстоит разведать), пианино и ударных. Не сказал бы, что этому можно позавидовать, но однозначно, куда менее среднестатистическое состояние - быт в сопровождении музыки собственного сочинения (например, стрижка ногтей на ногах, намыливание шеи, стирка, в очередной раз несостоявшееся стирание пыли).

В то же время, ощутимо давление (или называть это "влиянием") из того самого источника "вне черепной коробки" - некое разрастание, ускоренное вызревание, угрожающее и соблазнительное; возможно, сравнимое с определением такого состояния как наитие (конечно в связующих с инстинктом более, нежели некой внешней силой - в конце концов, при современной-то культуре может ли быть что внешнее инстинкта?). Подібно до очікування відповіді від Її Зеленозіркості (не "Зеленозоряності", якщо від Неї не буде заперечень чи вимог).

Не будет саботажем, впрочем, и признание того даже, что мелодия, названная (не даром) inbloom - является настоящей проекцией этого ожидания.

.To hearts which near each other move

from evening close to morning light

the night is good; because, my love,

They never say..

(Good-night, Percy Bysshe Shelley, 1820)

"Agenda di un Impostore": Dicembre 2020, Did He said 'Sentiency'

.Я голос вопиющего в пустыне

кишащих множеств, в спазмах городов,

в водоворотах улиц и вокзалов -

в безлюднейшей из всех пустынь земли

("Путями Каина: Бунтовщик, Волошин Максимилиан Александрович, 1923)

...

"7 утра - это уже слишком поздно," - Геннадий открыл глаза с этой мыслью.

Пытаясь вспомнить, что за образный ряд мог подвести его к такому заключению, Геннадий спешно опустил обе ноги на пол одновременно. Ступни тут же скользнули каждая в свою сторону, отталкивая тапочки к противоположным стенам комнаты.

Гололедица.

Геннадий поджал ноги под себя и обернулся. Так и есть, окно оставалось приоткрытым. Минувший вечер завершался в том состоянии, что не способствует предусмотрительности в мелочах.

Подозрительно, впрочем, что ни руки, ни голова его не успели покрыться той же ледяной корочкой.

"7 утра - это уже слишком поздно. Но слишком поздно для чего?"

Геннадий успешно исполнил кувырок через голову в двуспальной кровати, попытался выглянуть в окно. Небо можно было бы назвать цветочно-голубым, не виднелось ни облачка, однако взгляду выглядывающего, лишь приподнявшись в кровати, доступны были одни крыши высотных зданий, горизонт же оставался загадкой.

Впрочем, крыш могло оказаться вполне достаточно для первых утренних впечатлений. Геннадию померещились люди, парочками сидящие на этих самых крышах. "Это хорошо, что технологии пошли дальше и нет нужды в общих выводящих трубах," - Геннадий прищурился, люди превратились в большие чёрные мешки - в такие часто собирают опалую листву порядочные дворники.

"7 утра - это уже слишком поздно, но, чёрт меня побери, если я понимаю, зачем нужно было тащить мешки с осенней листвой на крыши!" - Геннадий потёр ладонями ступни, пытаясь согреть, неприятное ощущение на подошвах не исчезало.

Белый голубь рассёк вид из окна по диагонали. Коготки царапнули о карниз, донеслось лёгкое, будто вопросительное воркование.

Геннадий вспомнил о загодя раскрошенной буханке гречаного хлеба, без сахара, дожидающемся в глиняной мисочке в 5 шагах от кровати, на верхней полке шкафчика, в окружении книг и одной из них прикрытой. "Жизнь насекомых". Сделать, впрочем, и 5 шагов не представлялось возможным по этому льду.

"7 часов - это уже слишком поздно, но я ведь могу обернуть ноги простынёй или просто одеть пододеяльник.." - Геннадий уже начал представлять, как он насыпает хлебную крошку и множество голубей и голубиц, самого различного окраса, присоединяются к белому, издавая утробные, благодарные, милые слуху звуки.

Но ведь для исполнения воображаемой картины потребуется совершить не только 5, но ещё около 8 шагов - для того, чтобы добраться до оконной рамы.

"7 часов - это уже слишком поздно, но если я по неосторожности выскользну из окна, то пододеяльник можно использовать в качестве парашюта.." - Геннадий стал было вытряхивать тёплое покрывало из белого пододеяльника, когда из коридора донёсся звук растворяемой двери.

Чья-то верхняя одежда бросилась на крючок, вешалка издала гостеприимный скрип. Обувь стукнула о пары ей подобных. Аккуратные шаги скрылись на кухне, где тут же звякнула дверца самораскрывающегося холодильника.

Геннадий ощутил некоторую тревогу. Ключи были в единственном экземпляре, он твёрдо был убеждён, что не мог вчера отдать их кому-либо. Он просто не попал бы в свою квартиру. "7 часов - это уже слишком поздно," - Геннадий словил себя на том, что видоизменил цитату не оставившего следа в памяти сновидения, вместо "утра" говоря о "часах".

Значит, кто-то пришёл вместе с Геннадием к нему домой, приглашённый переночевать. Это могла быть женщина, это мог быть мужчина, Геннадий интересовался и теми и другими, по крайней мере, до тех пор, пока те проявляли себя с положительной стороны.

На кухне задрожал шкафчик с мебелью. Это объяснялось движением проходящей под зданием линии метро.

Геннадий прислушался, но ничего исключительного разобрать не удавалось. Сосед следовал традиции неуклонно. За стеной телевизор разразился несколькими выразительными фразеологизмами, могучий женский контральто, призванный приободрить встречающих воскресное утро в непозволительно поздний для преуспевающего молодого человека час.

"Это уже слишком поздно," - повторил про себя Геннадий, затем едва слышимым шёпотом, - "Слишком поздно, слишком поздно". Голубь пересёк открывающийся вид на крыши с мешками осенней листвы в обратном направлении. "Как собачка на молнии," - заключил Геннадий, пытаясь дотянуться до соскользнувшего с ушной раковины, отброшенного неловким движением руки на пол слухового аппарата.

...

Несоответствие между цитатой и очевидным содержанием, без сомнения, служит "маркой" многим экспериментаторам в литературе (поэзии) и музыке на протяжении, можно сказать, веков. Каждый из прибегающих к такому решению (перечисление фамилий займёт лишнее время, поскольку потребует предварительного отыскания оных) имел собственные мотивы, в одном, впрочем, сходные - надежда на приоткрытие читателем того, что маскируется авторским неумением выражать мысль связно, не снимая себя ответственности.

Насколько далеко ещё можно отступиться от поэтического "отображения действительности", это пока нерешаемая задача. Если прежде мучительными представлялись пара-тройка словес, использованных неудовлетворительным, отступающим от цельной картины стихотворения, образом, то теперь начатое четырьмя днями назад сочинение находит себя в столь непритязательном виде в воображение и при-совокупляющемся строгом почасовом расписании автора, что часть последнего, способная ещё испытывать "человеческие чувства" (сострадание, сочувствие, жалость) - вдруг приобретает характеристики полноценной личности, начинает существовать собственной, выходящей из-под контроля и не подлежащей сознательной оценке жизнью. Эта же часть, вероятно, и готова прозреть образ Эго, чьим Альтер- оно имеет сомнительное удовольствие выступать, ни где-нибудь, а в мультипликационном персонаже.

"Философское образование" способствует лишь декоративному усложнению языка, судя по всему. Приходится разучиваться, но когда приходишь на встречи "разучившихся", становится отчего-то противно. По крайней мере, такой (популярной) манеры общения ты себе бы не пожелал. В то же время, сохраняется чувство удовлетворения от того, что ты перерос, наконец, толкование популярности как показателя сугубо негативного (отрицательного, свидетельствующего о деградации, регрессе, опошлении). Очевидно, что не сама популяризация привносит искажение, а те, кто достигают популярности с каким-либо продуктом - имеют дефект (как и миллиарды им подобных).

...

.The sentiency is the riddle of riddles

(Japanese Miscellany: In a Japanese Hospital, Hearn Lafcadio Patrick, 1901)

"Un giorno della vita di un Colombo": Ottobre 2020

- Куйкумы?

Его кто-то окликнул, глупо сомневаться. Звук повторился целых пять раз и посыл его чувствовался отчётливо, как и вопрошание, заключённое в звуке.

- Куйкумы?

Вот, седьмой. На этот раз чуть более ласково и с лёгким, возможно, наигранным испугом - так могла его звать супруга в годы, когда их пара могла ещё позволить себе играть в прятки в самых людных из мест.

- Куйкумы?

Восьмой. Но откуда доносится звук? И почему никто не выходит? Может той, кто издаёт его, нужна помощь? А если она заперта, находится за перегородкой и даже меня не видит? Как тогда объяснить, что звук будто обращён именно к нему?

Конечно, вокруг не было ни души. Выходной день, а эта улица пользуется популярностью исключительно в будни. Чей-то старый автомобиль. То есть почему "чей-то", если он принадлежит Главному городскому молочнику; пару часов тому  отправился с племянницей побродить по пляжу, ей это очень нравится - мелкие камушки и ракушки, присыпанные осенней листвой, топтаться по каким можно долгими часами, вслушиваясь в собственные, дядины и случайных встречных шаги, воображая все их компонентами одного оркестра.

Несколько раз дядя просил племянницу покормить дворовых котов, но, судя по тому, что всё кормление сводилось к расположению двух-трёх мисок на протяжении двух кварталов и десятку-другому нейтральных "кыс", это не вызывало у девочки особого энтузиазма.

И вот теперь, стоя у одной из таких наполненных мисок, оставалось только недоумевать, почему ни одно из хвостатых отродий ещё не приближалось к корму, хотя солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы проникнуть даже к самому сокровенному из лож. Казалось, коснись лучи его одра - и мёртвые воспрянет к жизни той, что была будто оставлена им навеки двумя днями ранее; воспрянет, и заговорит, а первыми словами будет:

- Задёрните кто-нибудь проклятые шторы, могу я поспать, хоть раз в жизни?

- Куйкумы?

Если это голос птичий, то никогда прежде не доводилось ему видеть птиц, подобных этой. Судя по голосу, ведь возможно составить впечатление и о его обладательнице. Это не всегда срабатывает среди людей, но среди пернатых такой порядок мышления можно считать закономерностью - голос, трель, сигнал, сообщение, затем медленно, но верно в восприятии проступают очертания глашатая или собеседницы. Образ может быть узнан либо нет, однако в данном случае перед его внутренним взором не возникало ровным счётом ничего.

- Куйкумы?

Десятый раз, "и последний", словил он себя на невольном заключении.

Надо бы отыскать что-нибудь съестное, порыскать по клумбам, побродить под окнами, но такая, клянусь коршуном, лень! Не то, чтобы слабость в теле или общее беспокойство, а какое-то предшествующие телодвижениям понимание напрасно растрачиваемых сил.

Возникло желание влезть по виноградной лозе к тёмному окошку чердака и от нечего делать разбить аккуратными тычками каждое из шести стёклышек (ᛯ) на сотни мельчайших осколков, не давая им при этом осыпаться вниз.

"Если смотреть на окно чердака на рассвете, то можно увидеть агрессивно расправившего конечности на фоне ровного горизонта богомола" - теперь и не вспомнить, кто первым обратил на это внимание. За свою жизнь ему раза два или три доводилось видеть этого насекомого: однажды сражающимся с котёнком - битва закончилась ничьей, судьёй чего выступила племянница молочника; в другой раз тот же, возможно, богомол, но в других, бронзовых доспехах, уверенной походкой пересекал улицу в день наибольшего на ней оживления, едва не попав под колёса двух велосипедов, одной телеги и едва ли не сотни разнокалиберных подошв, мужских и женских, детских и стариковских, новёхоньких и изношенных до дыр.

- Куйкумы?

В желудке, впрочем, подсасывало.

...

.Hat der Meister wirklich so undeutliche oder zweideutige Schrift in den Stein geschrieben, daß so verschiedenartige Lesungen möglich wurden?

(Der Moses des Michelangelo, Freud Sigmund, ~1914)

Как много общего между скульптурой и литературой?

К примеру, тот же Фрейд в вышеозначенной работе указывает на то, что в его личности понимание обнаруживают именно два названных рода искусств, с лёгкостью подлежащие аналитическому исследованию.

Может ли это говорить о некой общности? К примеру, о том, что в камне вытесать можно ровным счётом столь же объёмный материал, каким можно исписать и бумажный лист, и наоборот - роман, поэма, трактат, каждый из них имеют содержание в неотёсанной глыбе; иначе говоря, случайно выхваченный из скалистой гряды камень может скрывать несравнимый потенциал.

Не стоит ли поэтому сочинителю брать пример даже более со скульптора, учитывая ту затрату ощутимых физических сил, что требуется для того, чтобы из простой поверхности родились узнаваемые, человеческие черты?

Ведь распознать страдания тела и связанные с ними усилия воли куда проще, нежели уверовать в то, что, расположившись на берегу океана, в шезлонге ли, выброшенном на берег обломке судна, на холодном ли, влажном песке, человек страдал от того, что одна строчка задуманной им исповеди не слишком удачно соотносилась с другой. В деле ваятеля разумнее и с точки зрения общественной пользы признание квинтэссенции труда, единственно достойное функционального воображения занятие, сохраняющее полагающуюся скромность и не нуждающееся в изнуряющей умы посетителей экспозиции из далёкого будущего спекулятивной философии; метафизика заключена в природе материала, с которым работает скульптор, в той роль, что предназначается этому материалу культурой (в локальном и общечеловеческом её понимании).

...

.Dum loquor, alba levi sparsa est tibi pulvere vestis:

sordide de niveo corpore pulvis abi

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Un giorno della vita di un Colombo": Settembre 2020

Люди, сидящие на лестнице у бывшего кинотеатра. Их не так много, как раньше, и в то же время, эти люди сидят не столько в удобной, сколь в выжидательной позе. Они общаются между собой в обычной манере, но даже невооружённый и лишившийся былой остроты глаз непринуждённости их манер не ввести в заблуждение.

К примеру, парочка. Мужчина, каштановые волосы, аккуратно причёсан, выбрит, но не свежо, в чисто белой футболке, джинсах и женщина, блондинка, без макияжа, в белой же футболке и синего, аналогичного тому, что у партнёра джинсы, цвета брюках, штанины которых заканчиваются на дюйма 4 выше косточки. Ни у одного из парочки нет ничего, напоминавшего бы сумочку. В руках их нет смартфонов, фотоаппаратов, на запястьях нет часов, у женщины на шее золотом сверкнёт изредка тонюсенькая, как 3 переплетённых в косу паучьи нити, цепочка, о наличии или отсутствии кулона или другого украшения на которой сложно судить на таком расстоянии (однако украшение имеет один из трёх возможных окрас); шея мужчины чиста, кожа рук не изуродована татуировками, хотя, если взяться облетать бывший кинотеатр по кругу с диаметром в 121 фут, центром чего выступит сломанный  фонтан, расположенный напротив входных дверей - можно заметить, как в мочке мужского правого уха что-то блестит. Слуховой ли это аппарат или серьга, симптом искушённой юности (или растормошенной зрелости), остаётся догадываться.

Совершенно непритязательная парочка, из тех, что внушают доверие к (вновь и вновь) заново изобретаемому христианству на пороге чьего-либо дома, столкнувшегося с двумя неразрешимыми задачами - всё более опустевающий по мере наполнения холодильник и всё более переполняющиеся самым несвоевременным хламом полки, тумбочки, антресоли и кладовые помещения, на избавление от какового хлама не достаёт то ли духу, то ли времени.

Так почему бы этой парочке и не находится в этот самый момент на какой-нибудь мессе, в компании единомышленников (если только единомыслящая парочка ещё нуждается в единомышленниках, верным партнёром большинству из которых выступает Всевышний)? Почему бы, в конце концов, не совершить внеочередное паломничество к местам наибольших пожертвований в этот тёплый сентябрьский вечер понедельника, когда родители ещё не успели проверить, подготовлено ли их детьми домашнее задание, а дети уже становится скучно напоминать родителям, что домашние задания начнутся, как минимум, во второй половине месяца?

Такие люди не преподносят сюрпризы - возможно, что и в удивлении и в неожиданности им мерещится грубое литературное прочтение Нового Завета; по крайней мере, в удивлении и неожиданности, которые прежде всего могут быть таковым для того, кто планирует сюрприз. Ведь куда приятнее быть удивлённым, насколько ненадёжным оказался план, и тем не менее - удовольствие получили, в том числе, и совершенно посторонние люди и мифические завистники со сказочными недоброжелателями, нежели с величайшей гордыней наблюдать за тем, как события развиваются по сценарию, сочинённому и отредактированному никем другим, кроме тебя. Последнее можно сравнить с распространённой в кинематографе (чуть менее - в литературе) сценой - игрой в шахматы в одиночестве.

Если у людей такого сорта нет в руках хлеба или зерна и ты не видишь ничего похожего на сумку - не стоит надеяться на то, что хлеб или зерно появится на раскрытой ладони после того, как та, свернувшись при одном твоём виде, углубится в карман. Аналогично тому, как к прочтению людьми такого сорта предлагается пустопорожний материал, какому ещё в младенчестве ввели вакцину веры, вместе с молоком суррогатной матери, разделившей своё чрево между новорожденным Богом и новорожденным Человеком, так и нашего пернатого брата люди такого сорта скорее попытаются прикормить пустой ладонью, исполненной, без сомнения, благодати, чья материальная и насущная сторона оставляет желать манихейства.

.nomen habes nullum, rives collecte caducis,

nec tibi sunt fontis nec tibi certa domus;

fontis habes instar pluviamque nivesque solutas,

quas tibi divitas pigra ministrat hiemps;

aut lutulentus agis brumali tempore cursus,

aut premis arentem purverulentus humum

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Чем безвкуснее (чтобы не сказать "бездарнее") текст, тем большее пространство уделяется цитатам.

Таким образом человечек (чтобы не сказать "автор") пытается замаскировать собственное откровение - случайно выхваченным с полки в книжной лавке, пока букинист отвлечён общением с кем-то равным или приближающемся в читательской иерархии к его "лотосным стопам", томиком советского издания в твёрдой обложке. То есть из, мягко говоря, краденного человек крадёт, и только ради того, чтобы не послужить провозвестником истины или моды на искренность (куда выгоднее, вероятно, прослыть сторонником умудрённого одним только счётом лет, арифметического стоицизма).

К счастью, редкий читатель заинтересуется всерьёз литературным переводом - он скорее воспользуется автоматическим переводчиком, будучи уверенным в собственной проницательности, как и в том, что Публий Овидий Назон, автор "Любовных элегий", оставивший юдоль земную 2 тысячелетия тому назад - может быть другом и никем более, а друзей принято понимать с полуслова (периодически завершая за них сентенции).

Впрочем, тех, кто, следуя логике, к несчастью, примется искать соответствующее место в любом из существующих переводов - ожидает сюрприз, являющийся неожиданностью, поводом к удивлению и для цитатора (как же он близок к диктатору!).

"Un giorno della vita di un Colombo": Settembre 2020

..мы так продвинулись в своём безумии, что сегодня лучше показаться на глаза людям безумцем, нежели бросаться в глаза, будучи исключением

(III отдел, II чтение, I предостережение, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804) 

...

Первый подходит к мусорному баку,

на поводке ведя охотничьего пса,

а за спиной его, как парашют, раздувшийся рюкзак;

куда он держит путь, солнцезащитными глаза прикрыв очками?

Кулёк рукою правой аккуратно опускает в бак,

легчайший звон стекла расслышан может быть на сером фонаре,

пусть и разбит последний месяц как; а значит,

что не эко-логичен был поступок,

не этичен с точки зрения сохранности природы,

а только лишь логично-бытовым:

с отходами должны быть собраны отходы,

специалисты разберутся.

Вторая - женщина с румянцем, пышной грудью,

впрочем, каким-то мелким декольте;

сумка из кожи Терпсихоры, -

последняя должна была представиться Себеку,

чтоб тот позволил ей внушить искусство танца,

чувство полёта тем, кто ползать обречён, -

болталась на плече, полупустая;

пакет с отходами держался правой, в левой -

букет рододендронов, штук пятнадцать.

Так невнимательность - особы романтичной рок,

рододендроны оказались в баке прежде

пакета с забродившим виноградом.

Третий - малец в отцовской шляпе с мятыми полями:

треть мусора рассыпав по пути, он возвращается,

просыпав треть ещё;

отец кричит, чтоб Коля поспешил,

но Коля собирает треть вторую, рассыпав первую опять,

замкнулся круг - родитель стал сигналить,

пугая ласточек, кузнечиков, мышей - напрасно;

тогда, покинув Opel свой, отец пошёл за сыном,

найдя того в компании девчушки в пыльном платье,

что помогала мусор собирать;

отец, дамы присутствием нимало не смущённый,

пакет у сына вырвал, бросив наугад

(пакет упал за мусорные баки,

консервной банки тень легла на кость,

принадлежавшую,  слегка пернатой рыбе);

пиная мусор, отпрыска за локоть к машине потащил,

ни слова благодарности девчушке,

с печали и веселья смесью смотревшей вслед

на миг ставшей родной

чужой отцовской шляпе с мятыми полями.

Четвёртой стала в этот жаркий день она,

собравшая по всей дороге мусор

в подол замызганного платья,

что неожиданную ценность обрело

в девичьем воображении и кадре режиссёра,

прибывшего из самого Тироля,

пока вся съёмочная группа пила кофе с коньяком.

...

.Con l'ebbrezza della mia adolescenza mi sentivo doventare amico di tutte le cose, ed io mi preparavo a salutarle..

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

Вероятно, не бывает более жестокого психологического наказания для писателя, чья жизнь (будто) не предоставляет ему достаточного повода к страданию, чем текст, рождаясь, не приносящий удовлетворения.

Причина неудовлетворённости, конечно, кроется в самом сочинителе, к сожалению, оказывая самое непосредственное влияние на случайного читателя, обречённого на неудовлетворённость в превосходящей писательскую степени, если только ему не случится заняться чтением, находясь "не в лучшем расположении духа".

Впрочем, кто, в Наши дни, на это решиться? Читать нечто малоизвестное, не надеясь на восстановление утраченного равновесия, не имея каких-либо ожиданий, просто послужить проводником, психопомпом авторского права?

Подобно большому пальцу правой ноги, нередко служащему (для рассуждающего посредством рассуждения) проводником для комариных телеграмм либо медовых аллергенов, читатель, быть может, и хотел бы не становиться препятствием на пути сообщения, предназначенного наверняка не ему (на осведомлённость о чём у читателя достаёт скромности), но условия жизни, требования, выдвигаемые включающим писателя социальным образованием, внушённое чувство достаточного основания (вспомнить бы, кому из философов либо логиков принадлежит это "достаточное основание"), непомерная индивидуальность - это и многое другое (на перечисление чего автору этих строк не достаёт дисциплины) обрекают читателя на свободу, а значит и беспокойство перед спектром открывающихся возможностей к самоутверждению.

Автор этих строк, конечно, и сам учится быть более читающим человеком, нежели простым читателем, поскольку последний обязуется задним числом прибегать к критике читаемого, а не только прочитанного. Благо, автор не обучен записывать всякую мысль, каковой только предоставляется возможность взбрести в голову читающего - в противном случае можно было бы считать, что с определённого возраста он хоть и читал, но не прочёл ни одной книги, подобно тем из студентов, что читают ровно столько, чтобы не иметь возможности дать связный ответ на экзамене, полагаясь на Господа и непрерывные отблески интеллекта в глубине собственных глаз.

"Un giorno della vita di un Colombo": Augusto 2020

Стоит последить за людьми, выкидывающими мусор.

Первый приближается - наушники белые, козырёк прямой, шорты стильные, возможно, ус какой скрыт козырьком, или эспаньолка под нижней губой, успевшая выцвести под едва вступившим в свои права августовским светилом; на одном плече рюкзак, гармонирующий цветом с остальной одеждой (голубой с белым, возможно, песочный или "кофе с молоком"), походка непринуждённая, но как-то юношески неустойчива, что ли? Он не бросает кулёк с мусором, размахнувшись, но, по его собственному мнению, достаточно ловко "подсекает" само содержимое, так что вся масса отправляется в бак прежде кулька, но не покидая, а увлекая сдерживающую оболочку за собой. Не смотря по сторонам, прислушиваясь к (о чём-то смутно напоминающему) вступлению в новый трек, удаляется - назовём его (не Майком, не Микки, не Мишей) Майклом.

Второй подходит - высокого роста, в голой футболке с мятым воротником и как-будто слишком синих джинсах, переходящих к стопам в почти сценическую гармошку; кулёк в полусогнутой и отстранённой правой руке, в левой - телефон и ключи от автомобиля, который был оставлен неподалёку (мысль о том, чтобы притормозить в непонятного происхождения пенной луже у баков вызывала у нашего героя с трудом оборимое смущение - конечно, после нескольких чашечек крепкого кофе он вполне оказывался способен и не на это). Одним глазом заглядывая внутрь мусорного бака и внутренне сморщиваясь, оказавшись лицом к лицу с собственной любознательностью, не распрямляя полусогнутой руки, он поднимает пакет над отверстием и (не хватает только эффектного щелчка, после какового зазвучал бы энергичный боп) разжимает пальцы - а именно средний, указательный, безымянный и большой (мизинец скрывался между складками ладони, как поросёнок утыкается в материнское брюхо - не столько ради питания, сколько в поисках чего-то нерушимого в этом ускользающем мире). Разворачиваясь не спиной, но лицом к бакам, не разгибая правой руки, держащейся на том же расстоянии от туловища, (назовём его) Влад, заметив, что таки вступил в упомянутую лужу, спешной походкой направляется к ближайшему газону.

Третья персона - женщина, сопровождаемая мальчиком младшего школьного возраста, волочащим за собой по асфальту новенький самокат, чем вызывая нездоровое раздражение у женщины, одетой, откровенно говоря, довольно эклектично - что-то спортивное с чем-то предназначенным для официальных вечерних приёмов с обязательным награждением (становящимся для всех неожиданностью, особенно повторяясь на протяжении нескольких лет); на плече у женщины детский рюкзачок, в котором она, без сомнения, сложила недетские аксессуары. Кулёк несёт мальчик, затем мать, опасаясь, что он влезет во всё шире расползающуюся (и становящуюся всё более пенной - остаётся только гадать о глубине и плотности) лужу, буквально вырывает мусор из рук мальчишки и, зажимая пальцами левой нос, мгновение балансируя на носочке правой ноги не хуже любой заграничной балерины, отправляет кулёк в самый полный из имеющихся бак - облегчённо вздохнув (happy end) после того, как кулёк всё же не скатывается с кучи другого мусора, выпадая точно в вызывающую какое-то суеверное чувство лужу. Только затем мать замечает, что мальчик уже вовсю раскатывает своё транспортное средство по бурой (но не издающей какого-либо бросающегося в нос аромата), пенящейся от соприкосновения с металлом, жиже (любопытное наблюдение - слово "жижа" не имеет виду чего-то более жидкого, а наоборот, не смотря на созвучное сравнительное прилагательное) - со сдержанными проклятьями, выдающими в человеке в известной степени полиглота, женщина уводит мальчика к ближайшей песочнице. Женщину звать, ни много, ни мало, Эсмеральдой - по крайней мере, в её наименее умеренных грёзах у кроватки никак не желающего засыпать к 11 вечера младенца ("за 30 стреляют только дуплетом" - как она прокомментировала вопрос своей племянницы о том, не трудно ли быть матерью-одиночкой в пост-советской республике). Пусть её истинное имя останется тайной, как тайное (или одно из многих) - стало достоянием общественности.

Четвёртой приближается миниатюрная старушка с пустой тачкой на колёсиках, выкрашенной в розовый, почти персиковый цвет - она аккуратно кладёт маленький пакетик рядом с самым наполненным баком (содержимое тихонько звякает), так как не уверена в том, что сможет дотянуться, чтоб попасть даже в огромное отверстие ящика (к тому же, она, вероятнее всего, не видит, насколько полны баки); старушка шлёпает по луже и в одну и в другую сторону, следы за нею тянутся до самого побережья. Побережья, где она известна каждому рыбаку под именем Флоры.

.Не следовало бы писать сатиры ни на модные головы, ни на модные шляпы, - индивидуальность в обоих случаях улетучивается быстро, и остаётся только общая глупость: иначе начнёшь писать эфемериды эфемер - дневники бабочек-однодневок (Предисловие к I изданию, Москва, "Искусство, 1981)

Майкл, Влад, Эсмеральда и Флора, конечно, читали в своей жизни не одну книгу - часть из них им запомнилась, часть не оставила никакого следа ни в памяти, ни на бумаге, часть оказала самое непосредственное влияние на сделанный однажды выбор, часть принудила замереть в растерянности, задумавшись над вдруг ставшими настолько ясными связующими моментами между жизнью персонажей или описываемыми явлениями и тем, что этой "фантастической четвёрке" довелось пережить.

Можно гадать о том, что это были за книги, а можно изучить школьные программы каждого из описанных героев, исследовать домашнюю библиотеку (при наличии и сохранности таковой), можно предложить этим четверым написать сочинение на определённую тему (скажем, "Роль женщины в семье и обществе" или "Человеческое достоинство", а затем на основании представленных мнений изыскать соответствующие аналогии в литературе; в последнем случае это не будет вовсе доказательством того, что Майкл, Влад, Эсмеральда либо Флора когда-либо заглядывали хоть в газетные статьи, где могли упоминаться обнаруженные книги и их краткое содержание - однако разве истина кого-либо будет ещё занимать к тому моменту?