"Un giorno della vita di un Colombo": Ottobre 2020

- Куйкумы?

Его кто-то окликнул, глупо сомневаться. Звук повторился целых пять раз и посыл его чувствовался отчётливо, как и вопрошание, заключённое в звуке.

- Куйкумы?

Вот, седьмой. На этот раз чуть более ласково и с лёгким, возможно, наигранным испугом - так могла его звать супруга в годы, когда их пара могла ещё позволить себе играть в прятки в самых людных из мест.

- Куйкумы?

Восьмой. Но откуда доносится звук? И почему никто не выходит? Может той, кто издаёт его, нужна помощь? А если она заперта, находится за перегородкой и даже меня не видит? Как тогда объяснить, что звук будто обращён именно к нему?

Конечно, вокруг не было ни души. Выходной день, а эта улица пользуется популярностью исключительно в будни. Чей-то старый автомобиль. То есть почему "чей-то", если он принадлежит Главному городскому молочнику; пару часов тому  отправился с племянницей побродить по пляжу, ей это очень нравится - мелкие камушки и ракушки, присыпанные осенней листвой, топтаться по каким можно долгими часами, вслушиваясь в собственные, дядины и случайных встречных шаги, воображая все их компонентами одного оркестра.

Несколько раз дядя просил племянницу покормить дворовых котов, но, судя по тому, что всё кормление сводилось к расположению двух-трёх мисок на протяжении двух кварталов и десятку-другому нейтральных "кыс", это не вызывало у девочки особого энтузиазма.

И вот теперь, стоя у одной из таких наполненных мисок, оставалось только недоумевать, почему ни одно из хвостатых отродий ещё не приближалось к корму, хотя солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы проникнуть даже к самому сокровенному из лож. Казалось, коснись лучи его одра - и мёртвые воспрянет к жизни той, что была будто оставлена им навеки двумя днями ранее; воспрянет, и заговорит, а первыми словами будет:

- Задёрните кто-нибудь проклятые шторы, могу я поспать, хоть раз в жизни?

- Куйкумы?

Если это голос птичий, то никогда прежде не доводилось ему видеть птиц, подобных этой. Судя по голосу, ведь возможно составить впечатление и о его обладательнице. Это не всегда срабатывает среди людей, но среди пернатых такой порядок мышления можно считать закономерностью - голос, трель, сигнал, сообщение, затем медленно, но верно в восприятии проступают очертания глашатая или собеседницы. Образ может быть узнан либо нет, однако в данном случае перед его внутренним взором не возникало ровным счётом ничего.

- Куйкумы?

Десятый раз, "и последний", словил он себя на невольном заключении.

Надо бы отыскать что-нибудь съестное, порыскать по клумбам, побродить под окнами, но такая, клянусь коршуном, лень! Не то, чтобы слабость в теле или общее беспокойство, а какое-то предшествующие телодвижениям понимание напрасно растрачиваемых сил.

Возникло желание влезть по виноградной лозе к тёмному окошку чердака и от нечего делать разбить аккуратными тычками каждое из шести стёклышек (ᛯ) на сотни мельчайших осколков, не давая им при этом осыпаться вниз.

"Если смотреть на окно чердака на рассвете, то можно увидеть агрессивно расправившего конечности на фоне ровного горизонта богомола" - теперь и не вспомнить, кто первым обратил на это внимание. За свою жизнь ему раза два или три доводилось видеть этого насекомого: однажды сражающимся с котёнком - битва закончилась ничьей, судьёй чего выступила племянница молочника; в другой раз тот же, возможно, богомол, но в других, бронзовых доспехах, уверенной походкой пересекал улицу в день наибольшего на ней оживления, едва не попав под колёса двух велосипедов, одной телеги и едва ли не сотни разнокалиберных подошв, мужских и женских, детских и стариковских, новёхоньких и изношенных до дыр.

- Куйкумы?

В желудке, впрочем, подсасывало.

...

.Hat der Meister wirklich so undeutliche oder zweideutige Schrift in den Stein geschrieben, daß so verschiedenartige Lesungen möglich wurden?

(Der Moses des Michelangelo, Freud Sigmund, ~1914)

Как много общего между скульптурой и литературой?

К примеру, тот же Фрейд в вышеозначенной работе указывает на то, что в его личности понимание обнаруживают именно два названных рода искусств, с лёгкостью подлежащие аналитическому исследованию.

Может ли это говорить о некой общности? К примеру, о том, что в камне вытесать можно ровным счётом столь же объёмный материал, каким можно исписать и бумажный лист, и наоборот - роман, поэма, трактат, каждый из них имеют содержание в неотёсанной глыбе; иначе говоря, случайно выхваченный из скалистой гряды камень может скрывать несравнимый потенциал.

Не стоит ли поэтому сочинителю брать пример даже более со скульптора, учитывая ту затрату ощутимых физических сил, что требуется для того, чтобы из простой поверхности родились узнаваемые, человеческие черты?

Ведь распознать страдания тела и связанные с ними усилия воли куда проще, нежели уверовать в то, что, расположившись на берегу океана, в шезлонге ли, выброшенном на берег обломке судна, на холодном ли, влажном песке, человек страдал от того, что одна строчка задуманной им исповеди не слишком удачно соотносилась с другой. В деле ваятеля разумнее и с точки зрения общественной пользы признание квинтэссенции труда, единственно достойное функционального воображения занятие, сохраняющее полагающуюся скромность и не нуждающееся в изнуряющей умы посетителей экспозиции из далёкого будущего спекулятивной философии; метафизика заключена в природе материала, с которым работает скульптор, в той роль, что предназначается этому материалу культурой (в локальном и общечеловеческом её понимании).

...

.Dum loquor, alba levi sparsa est tibi pulvere vestis:

sordide de niveo corpore pulvis abi

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Unscientific Fiction

Чем ближе мы подходили, тем выше становилось дерево. Тем сложнее было сориентироваться, поскольку город, или то, что показалось нам городом (разбитой ударом мяча пирамиды из консервных банок в глубине гипермаркета, окажись увиденное нами на расстоянии 15 футов от вытянутой в сторону удара ноги) на расстоянии около 40 миль - теперь полностью был скрыто гигантской листвой, формой и издаваемым шелестом напоминающей тополиную, только покрытую то ли инеем, то ли пеплом, то ли какой-то разновидностью паразитов.

Откуда взялось три будто не слишком совместимых варианта? Для инея необходим мороз, для пепла - жар, для паразитов - влажность; однако по мере приближения к дереву, с тех пор как мы стали двигаться в его тени - ни холод, ни зной, ни влага, ничто не преобладало, но трудно объяснимым образом сочеталось, образуя, по крайней мере, в нижней половине дерева своеобразное температурное поле, граница коего, случайно ли, совпадала с границей тени, отбрасываемой деревом в ту сторону, что на нашей родной планете назвали бы Севером.

Возможности выбраться из тени, впрочем, чтоб убедиться в правомерности наших теорий, не было, так как по сторонам путь наш был отрезан довольно крутыми спусками заросшими низкорослыми кустарниками, покрытыми мелкими жёлтенькими цветочками; а о живности, предположительно населявшей такую местность, живности, без сомнения, являвшейся частью мифологии местных племён, - о живности мы были наслышаны, и услышанное заставило бы храбрейшего из авантюристов (каковых среди не нас, к тому же не нашлось) предусмотреть все возможности избежания пересечения этой местности не только пешком, но и в бронированном панцире скарабиля.

Дерево перекрывало собой 5\8 небосвода, когда одному из нас (вероятнее всего, скальду) послышалась мелодия, доносившаяся из-за камней, сваленных в кучу, чуть выше роста среднестатистического бигфута, напоминающую о цветке чертополоха (к несчастью, такова специфика мышления землян - находить аналогии из родного мира и только после давать определение новой форме, что послужило поводом для многих конфликтов при первых дипломатических миссиях в Созвездии Трёх Близнецов). Вскоре было обнаружено пропущенное сообщение от находившегося на расстоянии 4 миль впереди следопыта, уведомлявшего нас, что между камней разбит лагерь, откуда доносится приятная на слух музыка (скальду мелодия напомнила о слышанных в юности "застольных флейтах" Георга Филипа Телемана - скальд не стал объяснять, впрочем, чем отличается "застольная" флейта от "обычной") и удивительный аромат (по словам следопыта, его обоняние и пробудившаяся животная алчность стали причиной того, что он не спешил докладывать о находке).

Делегация из трёх, в том числе и автор этих слов, двинулась к камням. Поскольку скальд предпочёл услаждать слух "застольными флейтами", не будучи приглашённым за стол, а следопыт, вероятнее всего, отдавал предпочтение следам, что останутся после нашей встречи, нежели непосредственному участию, никто из нас троих не обладал достаточно острым слухом либо обонянием, чтобы отличить игру ветра между камней - от флейты, устойчивый запах влажной древесной коры и скальдовской снеди - от аромата, способного вызывать удивление и пробуждать инстинкты. Таким образом, приближались мы невооружёнными.

- Я бы попросила вас держаться того точки, которой вы сейчас достигли, дорогие мужчины

В женском голосе прозвучало такого рода упоение властью, что мускульная сила всей делегации едва не подвела оную к падению лицом в сладковатую дорожную пыль, что становилась глубже по мере приближения нашего к каменному чертополоху. Что касается сладости - пыль обладала и повышенной летучестью; к примеру, автор данного опуса, совершенно случайно проглотив одно облачко, с тех пор перестал прикрывать лицо вовсе и даже время от времени норовил глотнуть облачко погуще, чем, без сомнения, грешили и каждый из членов делегации.

- Видите ли, я не одета

Первое, что донеслось до моего слуха была отчаянная ругань капеллана, сменившийся вздохом его же восхищения, как энтомолога-любителя. Первое, что я ощутил - это легчайший холодок от того, что эфемерная тень другого живого существа легла на меня, находившегося в тени гигантского дерева. Первое, что я увидел - приближающаяся к моему лицу, моим глазам бабушкина ладонь.

Спустя несколько месяцев, конечно, всё описываемое представляется продуктом галлюцинирующего ума, - однако неопровержимые доказательства в виде нескольких не самых удачных, но прошедших не одну экспертизу с тех пор, снимков, а также того, что традиционно принято называть "артефактами" - со всем этим любой желающий может ознакомиться в любой из дней недели, в любое время суток, просто приблизившись на расстояние вытянутой верхней конечности взрослого земного орангутанга к главному ознакомительному экрану (не все приезжие, к сожалению, осведомлены о том, что рекламные щиты на расстоянии от 3 футов - ознакомительные экраны до 3 футов, предоставляющие всю необходимую информацию из Галактической энциклопедии небылиц).

..Comme l'ambre, le musc, le benjoin et l'encens,

Qui chantent les transports de l'esprit et des sens

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

Возможно, куда более актуальной в свете вышеозначенного текста оказалась бы цитата из La Géante, однако акцент таки сделан на аромате, а где искать ароматы, как не в Correspondances (правильный ответ, даже если вопросительный знак отсутствует - повсюду).

Чтение Бодлера требует многих жертв, если человек желает вполне сблизиться с автором и его эпохой - эти тривиальные слова, применимые к слишком многим произведениям, которые предлагает нам "Чёрный рынок", не должны были прозвучать в данном формате, и можно вздохнуть с облегчением, поскольку они всё-таки не прозвучали.

Запахи играют доминирующую по отношению к зрительным либо слуховым впечатлениям роль в жизни автора этих слов. Преимущество это проявляется при воспоминании - легче и отчётливей может стать доносившийся запах, менее подвластный игре воспалённой фантазии, нежели образы и мелодичность (то есть всё, что связано со звуком - ничто не мелодично, а мелодичнее всего прочего подчас бывает тишина).

Запах, к тому же, эротичнее тактильных переживаний, а "эротомания", вероятно, с лёгкостью может быть прослежена в попытках литературной импровизации или свободной лирики (лирики, пытающейся освободиться, если быть скрупулёзным - и прежде всего от автора).

Шарля-Пьера Бодлера полезно читать для здоровья.

.Когда сердце не заполняет вселенной и мироздания, не одушевляет и не одухотворяет их, то голова начинает требовать себе такую долю бытия, что даже под бога подкладывают фольгу..

(III отдел, II чтение, VIII предостережение, Vorschule der Ästhetik, Jean Paul, 1804) 

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Religiosa

..tu grauis alitibus, tigribus ille fuit

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Что пытается сделать этот невоспитанный молодой человек? Аккуратнее надо перешагивать через паутины, если уж страдаешь арахнофобией.

На буддиста не похож. Буддистов я видала на своём веку самых несовместимых, если вообразить их всех сидящими, окружив одну статую. И всё же остаётся после них общее отчётливое послевкусие (retrogusto) - будто бы лижешь древесину на солнцепёке.

Зачем молодой человек поднял меня, посадив на свой указательный палец? То, что он не ткнул в меня этим самым пальцем, как тысячи прочих - мало утешает.

Что за наглость, фотографировать без предупреждения! Не смущает и то, что я полураздета. Откуда ему могло быть известно о моей страсти? О том, как я люблю позировать, служить натурщицей, музой, как можно более материально и непосредственно вдохновлять!

Какой прок от поэта, который заметил тебя в кафетерии или у городского пруда, а затем дома, за чашечкой кофея, накропал эпизод для своей, вышедшей из моды ещё до того, как мать дарования появилась на свет, поэмы? Такого рода творчество попахивает библейскими персонажами, по чьему имени с давних пор повелось именовать всевозможные отклонения и забавы (deviazioni e giochi).

М-да, когда-то я была великой моделью, мной увлекались мужчины и женщины в равной степени, из самых разных слоёв общества - предлагали свои услуги, свои деньги, имущество, жизни, детей своих и ближайших родственников давали в залог; чем выше была цена, тем выше и вероятность того, что проситель получит отказ.

Ничего я не могла с собой поделать и не испытываю укоров совести в отношении тех мер разочарования и отчаяния (delusione e disperazione), что я привнесла в жизни миллионов ли, тысяч? Надо быть скромнее, остановится на сотнях, десятках и единицах - зато каких!

Вероятно молодой человек встретил кого-то из моих бывших приближённых по дороге сюда.

Кстати, что ему могло понадобится в этой глуши (selvaggia), среди паутин, бесчисленных муравейников, многолетнего пластика, уродливого бетона и несчастной, слабосильной растительности, не оставляющей и надежды на тень с 8 утра и до 6 вечера?

Что могло понадобится здесь мне, всё ещё не лишённой юношеского очарования, не смотря на 3009 мучительных рождений и смертей, что довелось пережить в каких-то полгода?

Возможно, молодой человек - безумен (lunatico), и мне необходимо опасаться того, что как оно может ещё повести себя со мной, безоружной (disarmata).

Однако я не испытываю страха в его присутствии - только приятную тревогу и любопытство такого рода, о каком не могла и помыслить, вероятно, с самых ранних детских лет, когда с тремя сестрицами мы забирались в самые глухие чащобы, чтоб призывать и заклинать сказочных существ, о существовании каких тайком прознали из дедовских книг, валявшихся в беспорядке по углам отцовской лаборатории.

Однако, вооружится всё-таки бы не помешало - хотя бы чтоб пауков (ragni) распугивать. Не впервые жалею о том, что так и не приобрела револьвер по совету моего адвоката после инцидента в театре.

Впрочем, разве решилась бы я выстрелить в живое существо, да ещё в святейшем из мест, да ещё и не дождавшись антракта, пусть от одного выстрела и зависела моя честь (onore)! Благо, ещё не перевелись мужчины и в эти суровые дни, а тогда, в ретроспективе - джентльменом мог оказаться в худшем случае каждый третий. Рождались они таким, или как?

Молодому человеку вовсе в голову и не приходит, вероятно, что в данной ситуации госпожой выступаю я.

Двинусь-ка вверх по руке. Август-месяц, а молодой человек с длинным рукавом вышагивает. А какая любопытная кожа (pelle), так и вибрирует - встряска для мышц всего тела, замри и наслаждайся.

О, мы, оказывается, движемся!

Нет, молодой человек, здесь мне делать категорически нечего, потому верните сейчас же свой палец (dito)! Да, подставьте, вот так, подождите, секунду, ага - а теперь отнесите-ка меня к вон той акации.

Чем мне нравятся акация, так это тем, что одно ощущение под собой её коры - несёт в себе нечто, что не так давно ещё было доступно моим органам чувств, оставив незабываемое впечатление, не смотря на совершенно перестроившийся организм. Как бы это описать?

Если бы цвет можно было попробовать (assaggiarlo) - при этом ты не имеешь понятия о цвете, его названии или использовании, и это незнание не мешает тебе следовать вкусов качествам, безошибочно ориентируясь в целой картине, малым и неотъемлемым элементом которой этот цвет является.

Да, это ощущение способно заглушить и испытываемую мной жалость (pietà) по отношению к молодому человеку - он ведь недостаточно хрупок, чтобы взобраться на деревце вместе со мной, и не способен летать.

.В отличие от Орфея мы обретает свою Эвридику, когда смотрим назад, а утрачиваем, стоит только бросить взгляд вперёд

(№7, Москва, "Искусство", 1981)

Текст неловок - он пытается подобраться к сидящему на старом башмаке мотыльку, приготавливая фотоаппарат, но всё, что в итоге остаётся задокументированным - упомянутый старый башмак и пара окурков в левом углу. Окурки даже непохожи на самих себя - о том, что эти два белесоватых пятнышка, напоминающих пару школьных мелков, когда были папиросами, выкуренными не обладателем башмака, но теми, кому присутствие последнего ничуть не мешало разбрасываться отходами жизнедеятельности налево и направо - о том знает только неудавшийся фотограф, чей снимок в скором времени получает международный приз, а автор - болезненное состояние, как следствие неумения иронизировать над событиями своей жизни.

Текст пытается описать мир несуществующий - так, чтобы можно было ощутить самый вкус этого несуществующего; но как сможет вкус обойтись без участия органов обоняния?