Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi: Gennaio 2021, Ovid the Gull

.Cum tibi contingat verbis superare duobus,

etsi non causa, iudice vince tuo

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

...

- С возрастом первый план сужается.

- Я слышала обратное.

- Не сомневаясь, что ты много чего слышала за минувшие между нами годы.

- Всё так же драматизируешь?

- Это больше походит на трагедию, но со стороны..

- Ой, траге-е-едия, го-о-осподи!

- ..со стороны происходящее привычно трагикомично.

- Ты привык?

- Да, к твоему сведению, каждое твоё решение, всякое действие вызывает привыкание.

- И о какой же из "привычек" ты говоришь сейчас?

- Обращения.

- Тебе не нравится то, как я с тобой обращаюсь?

- Мне не может не нравится то, к чему я привык.

- Вот так заявле-е-ение! Прости, пожа-а-алуйста, не захватила книгу жалоб!

- Тебе бы на курсы актёрского мастерства.

Девушка быстро взглянула на лицо страстно удерживающегося на границе своей молодости мужчины. Будто плоский камень метнула и была тут же отвлечена огромной чайкой, спешащей оповестить своих сородичей о последних новостях со столичных пристаней.

Можно предположить, что в водах близ пристаней завелась доселе невиданная рыбёшка с изысканным вкусом или портовым пернатым удалось объединёнными усилиями отбиться от устроивших на них облаву мальчишек (подавляющая часть этой пёстрой армии состояла из местных шалопаев, но были и несколько приезжих непосед, будущих неофитов Клуба Авантюристов, им-то и досталось особенное внимание точёных клювов и коготков), однако нас интересуют не столько птичьи новости, как дальнейшее развитие беседы двух, крайне редко обнаруживающих себя один подле другого даже в самые тревожные времена, пытающихся избавиться от осложняющей взаимопонимание "неосознанности", сердец (вариант с "душами" показался автору несколько суховатым (сучковатым, как выломанная безусым шашлыкоедом в невинном орешнике палочка), если преодолевал единственное число - невежествующую впечатлительность склоняло то к приторно-библейскому, то к какому-то извращённо-прагматическому осмыслению этого субъекта многовековых спекуляций).

- Например, если бы я..

Девушка задумчиво посмотрела на освещённую белыми, оранжевыми и голубыми огнями электростанцию. Занявшаяся было на её щёчках и во внешних уголках глаз улыбка медленно растворялась в дыхании подкрадывающегося с обратной стороны парапета сомнения, обращаясь развеваемой январским ветром паутинкой.

- Честно говоря, даже не знаю, чего ради мы встретились.

- Вероятно, у нас оказалось слишком много свободного времени, это совпало, первыми пробудились воспоминания и неувядающие впечатления, пальцы потянулись прежде, чем ум смог им воспрепятствовать..

- Ты договоришься до мерзостей.

- ..и правда. Хотя мне они мерзкими не кажутся.

- Мерзости?

- Эти пе-ре-жи-ва-ния не стоит называть "мерзостями", если не хочешь выработать у себя болезненной реакции на твоего спутника по ним.

- Фи, как-будто кто-то должен перед тобой оправдываться.

- Тем кто-то сделает только хуже.

- Твои "пе-ре-жи-ва-ния" напоминают больше непрерывное пе-ре-жё-вы-ва-ние. Мерзости остаются мерзостями, людьми их не скрасишь.

- Глупо разделять человека и его поступки. Даже не глупость, а ханжество,..

- .."снятие с себя ответственности", это я уже слышала.

- Ещё бы не слышала. Ты и читала об этом, конечно.

Девушка, взглянув на фигуру мужскую, хотела было предложить обладателю её расположиться на фоне башен электропередач таким образом, чтобы лунный диск казался фарфоровым блюдцем, вот-вот готовящимся обрушиться на голову, содержащую не самый проницательный из очагов осмысления окружающей организм жизни.

- Ты мастерски умеешь отбивать всякое желание.

- А ты мастерски умеешь вызывать их,..

- Да неужели, ха-ха!

- ..чтоб не исполнять ни одного. И чем больше желаний, тем надёжнее и убедительнее выглядит в твоих глазах собственная жизненная позиция.

- Тебе бы трактаты писать, а не на свидания ходить.

- Из нас двоих на свидания хож наверняка не я.

- Ещё одно неосторожное слово и я развернусь..

- Прости, сложно сориентироваться.

- В чём?

- В желаниях, намерениях, решениях, направлении и действии, в настоящем моменте - уж слишком фантастическим он оказывается, принуждает органы речи к занятию оборонительной позиции, хотя всем существом..

- Ты так ничему и не научился.

- Осторожность бывает чрезмерной, человек теряет лицо.

- Подойди..

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020, Tin Bowl Moonlit

Оловянный таз. Как много было с ним связано воспоминаний! Какую роль этот таз сыграл в жизни Ли Гао! Имел ли кто из соседей его хоть малейшее понятие?

Если имел, то это было непростительной бестактностью столь настойчиво выпрашивать таз, скажем, для стирки, как и решил недавно поступить поэт-лиственник Мастер Бобо. Персона, без сомнения, заслуживающая уважения, пользующаяся особым расположением Её Семилунности.

Однако из таза теперь неизвестно каким образом вывести этот навязчивый запах того, что Западный мир именует травами. Возможно, это какой-то уникальный сорт - альпийские - но ни в одной провинции, ни в горах, ни в низинах, ни среди топей, Ли Гао не приходилось обонять ничего и приблизительно напоминавшего бы этот запах, оставляющий при неаккуратном вдохе на языке навязчивый кисло-сладкий привкус. Когда Ли Гао было 4 года, тётушка привезла с Юго-Восточных островов игрушку из мягкого пластика, одно из недавних научных достижений - материал был съедобным, однако имел сходное послевкусие, унять каковое удавалось, лишь съев кусочек мыла.

Но этот таз! Выглядя непритязательно, тем не менее, он приобрёл с годами своеобразный блеск, вовсе неожиданный для олова. И качество это Ли Гао объяснял себе одним происшествием, сведшим его судьбу с соседями, двухэтажкой и Ей Семилунностью.

Будучи студентом, Ли проживал в очень скромном жилище - перекосившаяся рыбацкая хижина на берегу два раза в месяц выходящей из берегов реки; не раз Ли доводилось просыпаться буквально на плаву, а однажды его даже вынесло на самую середину разлившейся реки и ещё часа 2-3 пришлось дожидаться, чтобы кто-нибудь из городских обратил на него внимание.

К счастью, товарищество среди студентов в те годы ещё не было вопросом взаимной выгоды. Несколько ребят старших курсов появились у стен его полузатопленного жилища ближе к полудню, а многочисленные булыжники, торчавшие над поверхностью воды, не позволили спальному плоту быть унесённым далеко. В дальнейшем Ли Гао пришёл к разумному решению, приковав цепью место спанья к тому, что мнилось достаточно твёрдо державшимся в земле, однако это совсем другая история.

Оловянный таз был приобретён Ли Гао именно в студенческие годы и с совершенно утилитарными намерениями. Ли был вполне убеждён, что таз, обладавший большей площадью, однозначно удобней ведра. К тому же, таз был более круглым и более плоским, его было легче расположить в достаточно тесном помещении. Ли был даже удивлён и страшился того, что его товарищи уличат в нечестности, так как приобретён был таз практически за бесценок, выменянный на однодневный пропускной в университетскую библиотеку у дворника, ставшего, скажем по секрету, через несколько лет знаменитым писателем, снискавшим внимание в том числе и Западного мира.

И так Ли Гао решил, на счастье своё, совершив покупку, закрепить её прогулкой вдоль по Обменной улице к подножию Храма.

Минуя одну из не самых любопытных лавок, где вниманию богачей предлагались всевозможные предметы роскоши, аксессуары, украшения, изготовленные руками бедняков, Ли невольно задержался, обнаружив нечто совершенно притягательное в положении одного из "чучел"; так студенчество клеймило равно и завезённые из Западного мира манекены и женщин, занимающихся примеркой и дегустацией всего представленного в лавках товара с намерением не отпускать искушённого толстосума с пустыми руками.

"Чучело" выглядело непривычно живо. Среди поэтов использовалось, как помнил Ли Гао, слово "пышет", и перед внутренним взором читателя возникала не столько искусственная "царственная пышность", сколь "многообразие выражаемой природой силы", не столько помпезность придворных восхвалений - сколь трепетность первых признаний юного ума перед склонённой к нему ветвью вишнёвого древа. Ли Гао с трудом удерживался от того, чтобы не окликнуть неизвестную, однако любой громкий возглас в данных обстоятельствах казался ему проявлением невоспитанности.

По воле ли наития или управляемый силой очарования, Ли Гао приблизился к "чучелу", склонился на одно колено, поставил перед собой на пол новоприобретённый оловянный таз.

"Чучело" засмеялось, мгновенно сбрасывая с себя маскировку. Перед Ли Гао предстала Её Семилунность.

...

.Ianitor, indignum, dura religate catena,

difficilem moto cardine pande forem.

uod precor, exiguum est: aditu fac ianua parvo

oblicum capiat semiadaperta latus

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Снег тает, возвращая развеявшуюся было неопределённость. Вещи, упорядочившееся в один вечер, однажды утром разбредаются на 16 сторон, и человек, пробуждающийся посреди вещей, под одним углом, под другим - не имеет возможности дотянуться ни до одной из отлучившихся. Можно было бы заключить, что события, не развиваясь, складываются нередко по-Кржижановски; за чем скрывался бы, вероятно, второсортный фатализм, вроде того, что внушался массовым советским кинематографом.

В то же время, а какой фатализм мог бы считаться первого сорта? Старозаветный? Античный и трагический? Мифологических перипетий, так сказать, традиционно-веровательный?

Относительно последнего, вряд ли, поскольку фатализм требует цивилизованности и свойственной ей томления, как и соответствующего уровня развития литературы, чего-то, склонного к большим изыскам, нежели устное народное творчество.

Фатализм требует жертв, подобно моде. Фатализм с модой в принципе во многом сходны. Потому, наверное, будет ошибочным утверждение "фатализм сегодня в моде". Скорее наоборот, мода Наших дней отталкивается от оснований фатализма или находит в нём неистощимый источник, подпитывающий самую невообразимую вариативность товаров индустрии. Ради соприкосновения с фатализмом образа, воплощаемого и маскируемого модной одеждой, люди готовы к крайним психофизическим трансформациями, уподобляясь, к примеру, тем же "Монахам-волшебникам", неожиданно лаконично описанным Пу Сунлином.

С пересечением интересов фатализма и моды связано и распространение эзотерической литературы, предназначенной якобы для раскрытия "третьего пути" между сопротивлением Системе и смиренным сотрудничеством. Стоит иметь в виду, что никто в случае, например, шаманизма не говорит о "срединном пути", но об "альтернативе" ("альтернативная медицина"). Любопытно, что английская этимология alternate говорит лишь о происхождении части alter, в поисках же nare приходишь к самой обыкновенной латинской "ноздре". Из "ноздри" же можно вывести как ведическую, так и кокаиновую эпопею.

..Леонардо был прав, говоря, что у пятен плесени можно иной раз научиться большему, чем у созданий мастера

("Тринадцатая категория рассудка", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1927)

"Agenda di un Impostore": Novembre 2020

.Tu centum aut plures inter dominabere nymphas:

nam centum aut plures flumina nostra tenent

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Когда она вышла из арки, он, замерший изваянием на 40 минут, периодически извлекая блокнот, обыкновенная бумага которого странным образом освещала в наступивших сумерках, под бетонным сводом, его лицо, отбрасывая тень от черенка блуждающего вслепую карандаша - из внутреннего уголка правого глаза к внешнему, обратно, - его вытянутое, геометрически выверенное тело отделилось от облупленной стены и произнесло, едва сдерживая лёгкую степень экзальтации:

- Привет.

Ему удалось расположиться при городском освещении таким образом, чтобы не застать Ненаглядного Человека врасплох.

- Привет. А что ты здесь делаешь?

Она старалась не проявить враждебности, минувший рабочий день был довольно напряжённым. В голосе прозвучали нотки нескрываемого недовольства, подобные потревоженным гостем колокольчикам, спускающимся с потолка сувенирной лавки, отчего она испытала лёгкий укор совести, впрочем, мгновенно одёрнув себя, будто вспомнив, что перед ней человек, мягко говоря, непонятливый.

- Я, знаешь ли, выбирался в Город по некоторым делам, а после решил прогуляться с блокнотом, и как это бывает - на каждую буковку, какой бы ценной она ни казалась, приходилось до трёх сотен шагов, так что весь вечер пришлось провести на ногах, не умея представить в воображении места, где можно было бы чувствовать себя достаточно комфортно, заказать чашку, а лучше чайничек зелёного чаю..

Обратив внимание, что собеседница сосредоточила всё свое внимание на чём-то, едва ли отражающемся в её изумительно непроницаемых зрачках, склонившись к экранчику телефона, он оборвал себя смущённым:

- Извини.

Он почувствовал, что его лицо принимает форму одной из тех луж, в которые не преминут заглянуть прогуливающиеся по ноябрьскому Городу двуполые (унисекс) парочки, о степенях и гранях влюблённости коих судить казалось одной из того сорта популярных безвкусиц, от участия в гранении каковых отказаться - решение, сравнимое с принятием целибата.

- За что?

- За многословность.

- Странно.

Она развернулась, всем своим видом давая понять, что не намерена уделять его персоне времени и внимания, требовавшегося бы для проведения продуктивного сеанса психоанализа. Ему, впрочем, в таком движении померещилось некое испытание - не смотря на то, что историческое прошлое их знакомства откровенно предъявляло на суд гипотетической общественности простой факт: ни одного из испытаний доселе пройти ему не удалось и, по сути-то, неизвестно имели ли место испытания вообще.

- Что странного?

- Ничего. Ты куда сейчас?

- Если ты не против..

- Ладно, идём скорее только.

Под дождём с нею прогулка - это редкое удовольствие. Слово "удовольствие" в таком свете принимает глубинное значение - будто длящееся, в прочие дни лишь доносящееся, со дна горной реки, где медленно перекатываются камни. Вероятно, всё предшествующее встрече время его чувства окаменевали и только сейчас исключительно сильный поток привёл в движение склон, гору да и весь хребет.

- Как твой день прошёл?

- Нормально.

- Ты выглядишь утомлённой.

- Это от общения с иностранцами.

- Оксфордские курсы не прошли напрасно?

Шутка не удалась настолько, что сигнал пересекавшего переход трамвая будто норовил устыдить собеседника, предупредить о неприемлемости подобного тона при встрече такого масштаба, Вселенского Значения. Самоирония, обращающаяся в привычку, откровеннее прямого хамства указывает на нарциссизм. Так и произошло, но он остался крайне благодарен ей за то, что она лишь слегка приподняла брови, взглянув на него широко-раскрытыми, зелено-серыми (зелено-зелёно-серыми) так, что ему в очередной раз оставалось только поразиться собственной глупости.

- А я сессию закрыл.

- Дистанционно?

- Ага, такое чувство, что вся группа является к тебе в комнату, один только лектор сохраняет дистанцию. Об этом, кстати, статью читал - насчёт того, что работа на дому гораздо более требовательна и беспощадна к трудящимся, нежели классическая форма, когда нужно выбираться из дому, чтобы трудоустроиться. Ты ведь много времени провела за этим, как думаешь?

- В этом есть доля правды.

Проезжающая мимо Alpha Romeo, в детских его воспоминаниях странным образом мешающаяся с Alpha Centauri, - чуть менее странным покажется ассоциация, если знать о том, что в его семье никогда не было личного автомобиля, - левым передним колесом опустилась в пытающуюся выдернуть из-под рельса застрявшую там полу плаща лужицу; волна нелицеприятных выражений накрыла их застывшую на обочине пару - Сизифовой луже придётся вновь стекаться силами к рельсу.

- Может быть, зайдём на чашечку чаю?

Обмениваясь растерянными взглядами, обрызганные грязной водой, мокнущие под усиливающимся дождем, пытающиеся спрятать под проницаемые одежды сумки с блокнотами и карманы с гаджетами, разведя руки в стороны, будто подражая бразильскому Христу, они не сходили с обочины. Проезжавшие мимо автомобили проявляли неожиданную понятливость, объезжая стекающуюся с силами лужу, занимающую всё большую площадь, так что через неопределённое время из воды оставался торчать один бордюр.

Тогда-то ему только и пришло в голову раскрыть болтавшийся на запястье зонт.

...

То, что могло бы произойти описать становится тем труднее, чем более личным, а с тем и откровенно непостижимым является событие. Предположения выдвигаются с великою осмотрительностью - что составляет внушительный контраст с анализом каких-либо социальных явлений. При последнем, вероятно, аналитик непроизвольно (или из высокомерия) исключает какую-либо личностность или же воспринимает социальные трансформации как нечто неизбежное, предрешённое. Личная же встреча всегда сохраняет за собой право таинства, посвящения в которое необходимо заслужить либо одному либо обоим участникам (в данном случае речь идёт о конкретном случае, исключающем группу, единомышленников, общее дело); конечно же, два человека могут только догадываться о том, что именно им предстоит посвящение, как и предполагать, что таковое ещё только ожидает другого (не наоборот, не "другой ожидает посвящения").

Но, в конце концов, какую же нелепицу представляют из себя попытки проговаривания возможного! Кроме того, они ведь рождают и опасения: "всё пройдёт как по написанному" - а потому не стремятся к откровенности даже наедине с самими собой (с неизвестной, неразличимой аудиторией, что одно и то же), к тому же систематически прибегая к подмене фантазии прогнозами! Какой прок в том, если это с трудом подлежит определению даже как "упражнения в литературе"? Это же неприятное чувство возникает при чтении некоторых произведений Кржижановского - будто даже касаешься личностных редакторских мотивов его непубликации современниками (корень чего, вероятно, в авторской оценке своих трудов).

Мнимая недоступность - мотив мнимого отчаяния, приводящего к мнимой художественности. Ни то, ни другое, ни третье не требуют действительных усилий и воспитывают в человеке пагубное смирение, удовлетворение от того, чем (мнимым и мнимо) обладаешь, отпускают человека в мнящееся самостоятельным плавание тем, что мнится течением (ощущения движения, прежде всего, связаны с физиологическими процессами внутри организма и динамичностью природы и Вселенной в целом).

.Были миги - я горел в зигзаге молнии, брошенной десницею Зевеса с неба на землю; теперь таюсь, всё тот же, в кривых царапинах твоего стилоса, брошенных землёю в небо

("Прикованный Прометеем", Кржижановский Сигизмунд Доминикович, 1922)

"Un giorno della vita di un Colombo": Ottobre 2020

- Куйкумы?

Его кто-то окликнул, глупо сомневаться. Звук повторился целых пять раз и посыл его чувствовался отчётливо, как и вопрошание, заключённое в звуке.

- Куйкумы?

Вот, седьмой. На этот раз чуть более ласково и с лёгким, возможно, наигранным испугом - так могла его звать супруга в годы, когда их пара могла ещё позволить себе играть в прятки в самых людных из мест.

- Куйкумы?

Восьмой. Но откуда доносится звук? И почему никто не выходит? Может той, кто издаёт его, нужна помощь? А если она заперта, находится за перегородкой и даже меня не видит? Как тогда объяснить, что звук будто обращён именно к нему?

Конечно, вокруг не было ни души. Выходной день, а эта улица пользуется популярностью исключительно в будни. Чей-то старый автомобиль. То есть почему "чей-то", если он принадлежит Главному городскому молочнику; пару часов тому  отправился с племянницей побродить по пляжу, ей это очень нравится - мелкие камушки и ракушки, присыпанные осенней листвой, топтаться по каким можно долгими часами, вслушиваясь в собственные, дядины и случайных встречных шаги, воображая все их компонентами одного оркестра.

Несколько раз дядя просил племянницу покормить дворовых котов, но, судя по тому, что всё кормление сводилось к расположению двух-трёх мисок на протяжении двух кварталов и десятку-другому нейтральных "кыс", это не вызывало у девочки особого энтузиазма.

И вот теперь, стоя у одной из таких наполненных мисок, оставалось только недоумевать, почему ни одно из хвостатых отродий ещё не приближалось к корму, хотя солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы проникнуть даже к самому сокровенному из лож. Казалось, коснись лучи его одра - и мёртвые воспрянет к жизни той, что была будто оставлена им навеки двумя днями ранее; воспрянет, и заговорит, а первыми словами будет:

- Задёрните кто-нибудь проклятые шторы, могу я поспать, хоть раз в жизни?

- Куйкумы?

Если это голос птичий, то никогда прежде не доводилось ему видеть птиц, подобных этой. Судя по голосу, ведь возможно составить впечатление и о его обладательнице. Это не всегда срабатывает среди людей, но среди пернатых такой порядок мышления можно считать закономерностью - голос, трель, сигнал, сообщение, затем медленно, но верно в восприятии проступают очертания глашатая или собеседницы. Образ может быть узнан либо нет, однако в данном случае перед его внутренним взором не возникало ровным счётом ничего.

- Куйкумы?

Десятый раз, "и последний", словил он себя на невольном заключении.

Надо бы отыскать что-нибудь съестное, порыскать по клумбам, побродить под окнами, но такая, клянусь коршуном, лень! Не то, чтобы слабость в теле или общее беспокойство, а какое-то предшествующие телодвижениям понимание напрасно растрачиваемых сил.

Возникло желание влезть по виноградной лозе к тёмному окошку чердака и от нечего делать разбить аккуратными тычками каждое из шести стёклышек (ᛯ) на сотни мельчайших осколков, не давая им при этом осыпаться вниз.

"Если смотреть на окно чердака на рассвете, то можно увидеть агрессивно расправившего конечности на фоне ровного горизонта богомола" - теперь и не вспомнить, кто первым обратил на это внимание. За свою жизнь ему раза два или три доводилось видеть этого насекомого: однажды сражающимся с котёнком - битва закончилась ничьей, судьёй чего выступила племянница молочника; в другой раз тот же, возможно, богомол, но в других, бронзовых доспехах, уверенной походкой пересекал улицу в день наибольшего на ней оживления, едва не попав под колёса двух велосипедов, одной телеги и едва ли не сотни разнокалиберных подошв, мужских и женских, детских и стариковских, новёхоньких и изношенных до дыр.

- Куйкумы?

В желудке, впрочем, подсасывало.

...

.Hat der Meister wirklich so undeutliche oder zweideutige Schrift in den Stein geschrieben, daß so verschiedenartige Lesungen möglich wurden?

(Der Moses des Michelangelo, Freud Sigmund, ~1914)

Как много общего между скульптурой и литературой?

К примеру, тот же Фрейд в вышеозначенной работе указывает на то, что в его личности понимание обнаруживают именно два названных рода искусств, с лёгкостью подлежащие аналитическому исследованию.

Может ли это говорить о некой общности? К примеру, о том, что в камне вытесать можно ровным счётом столь же объёмный материал, каким можно исписать и бумажный лист, и наоборот - роман, поэма, трактат, каждый из них имеют содержание в неотёсанной глыбе; иначе говоря, случайно выхваченный из скалистой гряды камень может скрывать несравнимый потенциал.

Не стоит ли поэтому сочинителю брать пример даже более со скульптора, учитывая ту затрату ощутимых физических сил, что требуется для того, чтобы из простой поверхности родились узнаваемые, человеческие черты?

Ведь распознать страдания тела и связанные с ними усилия воли куда проще, нежели уверовать в то, что, расположившись на берегу океана, в шезлонге ли, выброшенном на берег обломке судна, на холодном ли, влажном песке, человек страдал от того, что одна строчка задуманной им исповеди не слишком удачно соотносилась с другой. В деле ваятеля разумнее и с точки зрения общественной пользы признание квинтэссенции труда, единственно достойное функционального воображения занятие, сохраняющее полагающуюся скромность и не нуждающееся в изнуряющей умы посетителей экспозиции из далёкого будущего спекулятивной философии; метафизика заключена в природе материала, с которым работает скульптор, в той роль, что предназначается этому материалу культурой (в локальном и общечеловеческом её понимании).

...

.Dum loquor, alba levi sparsa est tibi pulvere vestis:

sordide de niveo corpore pulvis abi

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Agenda di un Impostore": Ottobre 2020, Key in an Envelope, or Fortuitus et Epistolari

.Si deus ipse forem, numen sine fraude liceret femina mendaci falleret ore meum..

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

...

Милый друг, Вы обращаетесь ко мне с этой странной просьбой, и, будучи откровенной с Вами как ни с кем, должна признать, что не знаю, категорически не представляю, чем я могла бы Вам оказаться полезна в такие, без сомнения тяжёлые для всех нас времена!

Описанная Вами ситуация весьма прискорбна, даже пугающа, но, признаю, Вы повели себя лучшим из возможным, наиболее нравственно оправданным образом. Знайте же, Вам нечего стыдиться!

И в то же время, прошу Вас, милый друг, не забывайте о распространившемся при нашем регенте несправедливом суде, самоуправстве, том, чего ещё какие-то 7 лет назад и вообразить себя нельзя было на уличках самого провинциального из имперских местечек! Будьте же осмотрительны.

Возвращаясь к деталям, Вы пишете, что незнакомец приблизился к Вам со спины и Вам не удалось за всё время разговора рассмотреть его лица, верно? Если это так, то, простите, такой довод может вызвать большие сомнения в твёрдости Вашей памяти либо трезвости Вашего ума на момент встречи, дорогой друг. Как это возможно? Провести за беседой с человеком, при свете дня, пусть и погода была несколько пасмурна, пусть бы и лил проливной ливень, а лицо незнакомца было сокрыто обвисшими полями шляпы либо капюшоном, пусть даже на очках Ваших треснули оба стекла, отчего Вы потеряли возможность различать что-либо на расстоянии далее вытянутой руки - но ведь Вы не пишете ни о чём-подобном! Одно только "не удалось рассмотреть лица", "черты не запечатлелись в памяти". Стали ли Вы настолько невнимательны за время нашей разлуки или причина такой рассеянности кроется в чём-то другом? Вам остаётся только стать чуточку откровеннее, мой друг.

Далее, незнакомец доставал из внутреннего кармана драгоценные часы, так Вы пишете? Не попалось ли Вам на глаза наименование производителя? Возможно, Вам удалось рассмотреть какую-то особенность, не считая того, что позиции стрелки обозначались странными фигурами, не похожими ни на один из известных Вам алфавитов? В конце концов, простите мне эту фамильярность, как много языков Вам известны и как много букв и иероглифов Вы во власти угадать? Отличаете ли Вы один дальневосточный иероглиф от другого, арабский шрифт от индийского, или Ваши познания остаются на уровне кириллицы и латиницы, как было при последней нашей встрече?

Я, к примеру, не поймите только так, будто я хочу обозначить собственное превосходство - между нами, друзьями, оно и без того Вам известно - и в конце концов, почему бы не похвастаться, если это предназначено прочесть всего только одному человеку, если только почтальоны не взяли за привычку исполнять функции цензоров, шпионов и шантажистов; так вот я за время нашей разлуки успела освоить пять языков - испанский, немецкий, греческий, один из диалектов североафриканского арабского, название которого Вам ни о чём не скажет, и упрощённый китайский, то есть тот, на котором обычно общаются с иностранцами - это значительный бонус к четырём доселе мне известным. Как вам такая новость? На китайском я уже пробовала заниматься поэзией, скажу по секрету, хотя делиться этими попытками ещё рановато, тем более, что я сомневаюсь в том, что Вам могут быть интересны поэтические труды, материалисту эдакому.

Вы, верно, и запамятовали о том, с чего начались наши встречи. Такая уж у Вас, учёных мужей, натура, что поделаешь!

Но к деталям, милый мой: третьим действующим лицом в описанных Вами обстоятельствах была женщина, и, судя по Вашему описанию, довольно лёгкого нрава женщина, легкодоступная, не лишённая глубина, однако и слыхом не слыхавшая о самодисциплине. Возможно, я и ошибаюсь, друг мой, в ответном письме буду ждать признания правоты и проницательности либо уличения в ревности и предрассудках, не иначе.

Так вот, эта женщина, по Вашим словам, держала в левой руке какую-то статуэтку - Вам, как и в случае с лицом незнакомца, не удалось рассмотреть, к какой культуре могла бы принадлежать статуэтка, однако Вы твёрдо уверены, что была она деревянной и довольно-таки тяжёлой. Позвольте же, не отходя от весов, узнать, как Вам удалось определить её вес? Только по напряжению женской руки? Или всё-таки Ваши руки прикасались к фигурке и так Вам удалось заодно определиться с материалом.

Наконец, ещё один важный момент - отчего Вы так убеждены, что незнакомец и женщина не были знакомыми? Если Вы состояли в определённых отношениях с описанной мадемуазелью, что достойно не более, чем жалости в моих глазах, если отношения таки состоялись, и Вам не приходилось встречать её никогда прежде в обществе незнакомца - это не может быть доводом в пользу отсутствия взаимоотношений, подобных Вашим, у Ваших "добрых собеседников". Если же Вам удалось по каким-то специфическим моментам в их общении определить, что они не пытаются разыграть Вас, изображая незаинтересованность в соседе\соседке - я не смогу никак ни согласиться с Вами, ни развеять Вашу убеждённость. Потому, если это возможно, опишите мне более подробно, как незнакомец и женщина вели себя по отношению друг к другу. Полезным может оказаться что угодно - поза, поворот тела от или к собеседнику, жестикуляция, определённые слова и паузы между словами, что покажется Вашей памяти знаковым.

Вот, слышу, что матушка зовёт меня из нашего сада. Сегодня очень подходящий день для ухода за цветами, в частности, розами; маме это лунный календарь подсказал. Сама я, конечно, стараюсь не обращаться за рекомендациями к таким источникам.

Ответьте как можно скорее, мой дорогой. Ваша, Ключница.

...

Тайна всегда хрупка и ускользающа. Тайну невозможно ухватить, тем более - растянуть, одеть в её облачения нечто тривиальное, накрыть тайной то, о чём не хотелось бы знать. Напрасны старания мистиков - их тайны слишком толсты, их тайны дородны, страдают многословием и нередко синдромом Туретта - для диагностирования последнего не стоит дожидаться того, что мистик буквально Вас грязью обольёт, вербально унизит тех, кто заслужил уважение в обществе мистиков; достаточно обратить каждый его непрозрачный литературный оборот - многоэтажной кабацкой руганью, слышанной, без сомнения, не раз, и в своё время, Шарлем-Пьером (едва ли не названным минутой ранее "Жаном") в припортовых заведениях самой разнящейся репутации.

Мистики - те ещё туреттики. Чем толще том, тем запущеннее болезнь.

В ином свете с тем предстаёт и Sygdommen til Døden. То бишь, в чём корень влечения к объёмному произведению, претендующему на систематическое изложение некой системы по добытию мистического опыта непосвящённым (и в принципе не имеющим ни возможности, ни желания посвящать себя чему-либо, кроме видимого и ежедневно обновляемого горизонта)? В чём, если не в..хм, назовём это "страхом перед жизнью", тяготами, связанными с последней и усилиями, выдвигаемыми жизнью среди требований ищущему её внимания, соучастия, соприкосновения с нею.

А если немного склониться в сторону собственного эссе, касаемо "нужды, испытываемой миром относительно болезни и больных"? Тогда вполне объяснимо и "возрождение" или распространение всего многообразия (со всей полифонией их вариаций) духовных учений - даже если любой благоразумный гуру возьмётся отрицать мистическую сторону продвигаемой им духовной марки. 

Впрочем, это очередная порция спекуляций, требующая своевременного пресечения со стороны человека, заварившего автору чай (пусть этим человеком и поныне выступает сам автор).

...

.Да услышится, да прозвучит громогласно то, что сказано шёпотом в придорожной вечереющей чайхане за пиалой зелёного чая

("Притчи и песни дервиша Ходжи Зульфикара-девоны", Тимур Касимович Зульфикаров, 1991)

"Piccolo tomo di Dialoghi Indifesi": Settembre 2020, Unspoken Stars

.Non ego nobilium sedeo studiosus equorum;

Cui tamen ipsa faves, vincat ut ille, precor

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

- Он бежал, странным образом располагая ноги. Как-то по-змеиному.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Да ладно тебе, что я мог бы хотеть этим сказать?

- Откуда мне знать-то, ты ведь начал рассказывать, никто тебя не просил.

- Вот именно, никто не просил, и я решил, что с тобой можно поделиться.

- То есть если бы я попросил, то ты предпочёл бы молчать?

- Да, это было бы последовательно.

- Тогда я прошу тебя помолчать.

Над поверхностью залива на каких-то две минуты повисла тишина, прерываемая стрекотавшим где-то за сваленными горой лодками одиноким сверчком.

- Странное зрелище всё-таки.

- Я ведь попросил.

- О чём?

- Помолчать.

- И я твою просьбу исполнил. Голос осип, а теперь отдохнул, восстановился..

- И вновь взялся за трепотню.

- Почему "трепотню"? По-твоему, что же, я вру?

- И в мыслях не было.

- Нет, постой! Мне слышится ирония в твоём тоне! Как это понимать?

- Помолчи, пожалуйста.

Огромный и, видимо, преклонных лет шмель пролетел между головами собеседников, направляясь к сваленным в гору лодкам. Сверчок на какое-то мгновение застрекотал громче - затем голос его смягчился, попеременно напоминая то о нетерпеливом соприкосновении палочек для еды с поверхностью фарфорового блюда, то об аккуратном постукивании дирижёрской палочки о пюпитр, то о ветви старой яблони, касающейся стекла по воле тёплого сентябрьского ветерка.

- Ты мне не веришь?

- Как можно.

- Вот, на этот раз сарказм! Весь вечер не в духе, и невозможно узнать почему!

- А мне кажется, что из нас двоих беспокойнее ты.

- А откуда же взяться спокойствию, если и верный товарищ..

- Что "и верный товарищ"?

- Ай, напрасные разговоры, ты прав, ни к чему.

- Нет, ты уж договаривай, раз начал.

Большая падающая звезда, казалось, отвлекла собеседников - удивительнее всего было то, сколь заметна она была ещё при не успевшем вполне угаснуть свете дня; вероятно, что и в самой глубине ночной редкая звезда смогла бы воспылать ярче, чем в это сумеречное время.

- У тебя что-то на подбородке.

- Ты мне дашь сконцентрироваться?

- Какой-то листочек, встряхни головой.

- На тебя падающие звёзды производят меньше впечатления, чем листок на лице товарища.

- А чего такого впечатляющего в этих звёздах?

- Как минимум, то, что они падают.

- Так ведь всякая звезда обречена на падение.

- Не скажи.

- То есть я не прав?

- Нет, но где-то, вполне может быть, в другой галактике или даже в нашей - существуют звёзды, не меняющие своего положения.

- Но ведь они умирают?

- Если считать их живыми, то да, но поскольку астрономы учат нас тому, что не вся материя жива..

- Астрономы нас учат чему?

- ..надо понимать, что звёзды не совсем или вовсе не живые, если сравнивать их, например, со сверчками или шмелями.

Будто услышав, что поминают его род, большой престарелый шмель появился из-за горой лодок и не полетел даже, а поплыл по воздуху на противоположную сторону залива, теряющуюся во мгле.

- А какие же они тогда?

- Кто?

- Звёзды, которые не падают.

- Они.. Кхм, они, можно сказать, существующие?

- Существующие?

- Да, или существенные. Именно так, существенные, потому что лишённое жизни - приобретает в существенности.

- И наоборот?

- Что наоборот?

- Лишённое существенности - приобретает в жизни.

- Что за глупость? Я этого не говорил.

- Но ведь это логично!

- Среди нас нет женщин.

- При чём тут женщины?

- Это было бы логично для женщин.

- Если ты пытаешься таким образом меня в очередной раз унизить, то..

- Тихо!

Не считая легчайшего волнения воды, раздававшегося, когда то тут, то там над поверхностью появлялась рыбья голова с задумчивым взглядом, вечер отличался непривычной тишиной. Сверчок в своей песне звучал всё нежнее, слова становились всё менее разборчивыми, пока голос его вовсе не растворился в том, что можно было бы счесть аккуратным шагом какого-нибудь мелкого мясоеда в укрывающей его едва ли не с головой осенней листве.

- Ты что-то услышал?

- Пожалуйста!

- Но я ничего не слышу!

Невыносимо медленно из тишины проступал высокой тональности звук, хрупкостью своей напоминавший мелодию, протяжностью однако дающий понять, что принадлежать он мог только живому существу.

- Это..?

- Умолкни.

- Нет, прошла только неделя, это нереально.

- Наконец-то, услышал.

- Да, но это может оказаться не тем, что думаешь!

- Тебе прекрасно известно, насколько я чувствителен к звукам.

- Ещё бы, но все рано или поздно ошибаются.

- Точно так и со звёздами.

- Что?

- Возможно, мы родились именно на той планете, где никто никогда не ошибается.

- Чушь какая!

- "Чушь" - это одна из кличек гипотезы из тех лет, когда она едва обучилась читать, а уже посещала первый класс общеобразовательной школы. В том же году её избрали и старостой.

- Тарабарщина!

Звон перерастает в писк и деликатное поскрипывание, хвойные и лиственные верхушки местами подступающего почти к самой воде леса выражают волнение, подобное реакции зрителей в переполненном театре на затянувшуюся безлюдность сцены.

- Ты ведь не собираешься повторять это вновь?

- Повторять что?

- Ты слишком стар для трюкачества!

- Не тебе судить о моих способностях, едва только начинающему отходить ото сна к обеденному времени.

- Я имел в виду..

- Ты не имел в виду ничего, что могло бы переубедить лису посещать курятник, а я не лиса и куры меня не интересуют.

- Тогда ты должен понимать..

- ..чем я рискую, конечно. Я отдаю себе отчёт. Нужно ли тебе письменное подтверждение, диагноз, нотариально заверенная бумага?

- Нет, но..

- Тогда или замолкни и приготовься быть приятно удивлённым талантами своего товарища либо иди и растормоши сверчка - развезло беднягу на жаре, а время-то ещё не подошло, антракта не объявляли!

Над кронами сначала нельзя было рассмотреть ничего исключительного. Звук казался ближе, писк обратился жужжанием, сопровождавшимся каким-то древесным гулом. Волнение передалось с верхушек по всем кронам, некоторые деревья стали не слишком тактично повизгивать, что, впрочем, находило гармоничное место в общей симфонии.

Наконец, что-то сверкнуло в вышине, раз, другой, подобно тем самым звёздам, не покидающим своего места - шум становился всё более непреклонным, не настигая максимального значения. Один из собеседников стал постепенно надувать свои щёки, в то время как другой предпочёл, не покидая товарища, держать глаза закрытыми, едва ли не по подбородье натянув котелок.

Вновь что-то блеснуло, значительно ближе к товарищам - и старшему, сидевшему в готовности с надутыми щеками наконец удалось сориентироваться в пространстве, провести в уме все необходимые подсчёты, слегка приоткрыв губы, из-за которых выглянул на свет кончик языка. Капелька сорвалась с розоватого органа речи, чтоб разбиться о самый юный из лепестков белой кувшинки.

...

Вновь и вновь приоткрываются дверцы, окна, занавеси, скрывающие от автора непроговариваемое, облачённым в каковое, тем не менее, он с такой незавидной откровенностью готов предстать перед самым широким кругом несуществующих, но живых и не теряющих в существенности читателей.

Непроговариваемое находится в непрерывном контакте с подсознанием автора, отчего он и обречён на свободу самовыражения - всякий текст являет собой лишь внеочередную в своём фиаско попытку разорвать эту связь, сохранения рассудка и возможности дальнейшей продуктивной деятельности ради.

Автор обречён на свободу предательства, совершаемого по отношению к самому себе, топчущемуся перед полным залом на прогнивших подмостках в ожидании того, что публика будет достаточно благосклонна, чтобы подсказать, какой из спектаклей был объявлен в анонсе. Но ведь публика, которая - автор, знает ровно столько же, сколько и актёр!

Претенциозность метафизики гнусна с точки зрения обращающегося к ней не в поисках самоутверждения, но решения литературной задачи ради. Литература должна быть большим, нежели узурпация власти над умами читателей. Впрочем, возможно, это долженствование и есть путь недостижимого конца. То бишь признание за литературой долга - это куда важнее, нежели "платежеспособность" её.

.Limpieza, limpieza -

Gran burrada y torpeza!

(Cervantes, Bruno Frank, 1934)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Typology of Motherhood

.Comme un flot grossi par la fonte

Des glaciers grondants,

Quand làeau de ta bouche remonte

Au bord de tes dents..

(Fleurs du mal, Charles Pierre Baudelaire, 1857)

Есть совершенно исключительный тип молодых матерей; даже если держать в уме простое знание того, что любая из матерей, пока они молоды, может считаться совершенно уникальным явлением. 

Однако говорить о "любой" - значит, не говорить ни о ком и о каждой, то есть не предоставлять вниманию читателя совершенно той информации, что способна освежить читательское же замшелое "чувство собственной важности". Последнее в случае автора будет разрастаться, подобно растительности на дне Индийского океана, вне зависимости от того, сообщит ли писатель то, что желает и в желаемой форме, или предпочтёт утаить какую-то часть, прибегнув к иносказательной манере повествования. Это необходимый риск, на который писателя толкает в первую очередь как раз то, рост и влияние чего риск питает.

Так вот, упомянутый тип матерей (да простят мне матери и то, что полная типология едва ли сформирована на 1\5432101248 - никак не менее 5 миллиардов женщин на нашей планете, правда ведь?): признать их не трудно - этому может способствовать как чашечка крепкого зелёного чая (с соцветием бессмертника, к примеру), так и разворачивающиеся перед сочинителем лирические пейзажи, натюрморты, групповые и индивидуальные портреты, экспозиции и просто "виды" (имеющие отношение к "типам" лишь постольку, поскольку всё в мире может оказаться однажды взаимосвязанным - и после главное уметь развязаться).

Детская площадка, прилегающая к жилому зданию периода царизма, выкрашенному в бледно-зелёный цвет, каковой мог бы быть и неприятным, будучи обнаруженным на одной из частей хорошо известного исследователю тела.

Фигуры, творческую фантазию авторов коих нельзя назвать неподражаемой - то есть не подражающей, не вдохновляющейся заморской мультипликацией (с середины 90-ых и до середины же 00-ых), вступают в культурное противостояние со всем видом строения, и без того мучимое многочисленными внутренними конфликтами (стеклопакеты, кондиционеры, прочее), переживая однако их с истинно царственным достоинством.

Фигуры располагаются на детской площадке, окруженной автомобильной стоянкой, круглогодичными кустами непонятного происхождения и пятью скамейками. Фигуры состоят из нескольких переплетающихся горок и лесенок, увенчанных истерично хохочущей кошачьей головой. С недоступной благородному взору бледно-зелёного здания стороны восседает, раскинув ноги в стороны (платье, к счастью, ниже колен) и воздев очи горе, расплывшись в полнейшем безразличии к культуре улыбки, никто иной как Алиса; правда, из какого-то другого Зазеркалья.

Молодая мать приближается с севера, толкая перед собой пустую коляску; дитя уже вовсю прыть мчится к одному из многочисленных чудищ современной столичной скульптуры. На плечи матери накинута джинсовая куртка, на спине - белый квадрат с чёрными контурами и четырьмя словами, одно из которых английское icon, другое - фамилия то ли итальянского, то ли французского, то ли вовсе "янки" модельера. На стройной фигуре, радуя и глаз и прочие органы чувств, одето светлых тонов (цветочное? птичье? лиственное?) платье, наполовину прикрывающее голени. На стопах - серо-голубые кеды (осеннее небо, отражающееся в лужах на асфальтированной дороге).

Если сказанного доселе недостаточно, то лишь указание на одну из принимаемых молодой матерью поз - может послужить основанием для формирования совершенно отличной от описываемой (и несуществующей) типологии. Молодая мама обнимает ладонями локти, держа руки перед собой так, будто на них мог бы мирно почивать младенец - сестра или брат-близнец того самого беззаботного создания, взбирающегося на глазах у матери по одной из чудовищных лесенок - к одной из неочищенных от погодных условий, следов птичьей жизнедеятельности и других природных катаклизмов, горок.

Перед молодой матерью маячит изношенного вида отец другого ребёнка. Отец снимает видео, или даже проводит прямой эфир при участии собственного чада, мельтешащего за спиной одурманенной Алисы, возможно, никогда не бывавшей в Зазеркалье.

Перед молодой матерью, что прелестно, не возникает нужды в такого рода "социализации" своего ребёнка. Она наблюдает за мужчиной даже с некоторой тревогой, опасаясь, возможно, за здоровье не только собственного, но и других детей, кому не посчастливится оказаться на пути оператора-любителя либо его потомственной модели.

К несчастью, уберечь всех детей молодая мама не может, а обращение к мужчине, ведущему съёмку - чревато потерей тем всего дарованного ему патриархальной системой достоинства. Не остаётся ничего другого, кроме как позвать малютку и отправиться в прогулку по пыльным, забитым автотранспортом и дымящимся от самодовольства ходячим тайм-менеджментом улицам, разогретым сентябрьским светилом - к одной из отдалённых детских площадок, надеясь на лучшее, но готовясь к столкновению с ещё более неприемлемыми манерами.

Дай такой матери волю - она весь город готова обойти в поисках спокойствия и безопасности. Что весьма поэтично.

Ещё один момент - такие матери, что является и отражением их пышущей молодости, всегда чувствуют кто и с какой стороны обратил на них внимание. Правда, чувство не даёт им распознать намерения новоявленного поклонника их материнского таланта, а это для последнего чревато самой мерзкой клеветой.

...

Отрывки из произведений, как одновременно следующая и предшествующая ступень в развитии цитаты - призваны нередко не столько дополнять авторский текст, сколько приоткрывать несущественный для произведения, но не менее властный мир, то, чего не коснулось по той или иной причине повествование, но о чём следовало бы сообщить из простого уважения к читательскому дарованию. Таким образом писатель хочет будто сказать, что читателю есть, чем ещё заняться, кроме как разбрасываться временем, из разу в раз доказывая себе и окружающим свои уникальные способности в употреблении предназначенного к употреблению.

Поэзия, к примеру, хорошо справляется с таковой задачей, когда предшествует или наследует пусть не хвастающейся лиричностью изложения прозе.

Церера, чьи дни давно миновали, Овидиева Церера, пробуждаемая с каждым повторением её имени одарённым пелигном - возвещая о себе словами поэта, обращающегося к ней с вопросом; Церера, судя по всему, Противоречивая, что весьма и непозволительно человечно, лишает в её дни последователей возможности предаваться исполнению эротических фантазий - и это вдруг оказывается связанным (неразрывно ли?) с импровизированной типологией материнства! Выводы могут быть очевидными, а могу скрываться за мнимой доступностью. Как никогда актуален лакановский Che vuoi?, к сожалению, впервые обнаруженный у Жижека.

Ответ мог бы содержаться в цитате Бодлера, его La Serpent qui danse, однако, перефразируя всем известного Сигизмунда: "Иногда пролог - это только пролог".

.Flava Ceres, tenues spicis redimita capillos,

cur inhibes sacris commoda nostra tuis?

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Don Juan and butterflies

.Era di settembre, e l'uva cominciava a maturare, ma i chicchi parevano trasparenti quando i raggi del sole entravano tra i pampini

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

...

Над кладбищем порхали бабочки.

В этом, естественно, нет ничего необычного. К счастью, насекомые (по крайней мере, большая их часть) не страдают ничем слишком человеческим, потому не гнушаются находится вблизи мест захоронения в самом беззаботном расположении духа.

И эти бабочки, порхающие над кладбищем в среду после полудня, находились в точно таком настроении - казалось, налети из ниоткуда сейчас орлиная стая, начни хватать клювом они бабочек без разбору, насекомые не обеспокоятся сохранностью жизней своей и здоровья также, как не придают они особого значения слишком человеческой же необходимости уважать покой мертвецов.

Иван Маркович негодовал, хотя в том себе не признавался.

В конце концов, не бежать же ему с сачком, отлавливая бесстыдниц (отчего-то у Ивана возникла твёрдая уверенность, что нарушительницами спокойствия над кладбищенской землёй были именно женские особи)!

С другой стороны, нельзя ведь было и просто так это оставить. Беспокоить чиновников в таких обстоятельства - дело неблагодарное. Иван Марковича и без того намеревались снять с должности смотрителя, не смотря на рекордный как для цивилизованного, здравомыслящего и физически полноценного человека срок службы; 56 лет прошли в смотрителях, но ни с чем подобным Ивану сталкиваться прежде не доводилось.

Были и инопланетяне и ходячие мертвецы и разверзались перед Иван Марковичем Врата в Аид (дважды), чему, среди прочих, немало поспособствовали посещения кладбищ без предупреждения лица бюрократического и санэпидемического толка - что говорить, однажды Ивану пришлось пережить самый настоящий террористический акт! Казалось бы, лежат себе покойнички и лежат, что останки их тормошить зазря, ан нет - нашлись и такие борцы с режимом: заминировали родовую гробницу Премьер-министра, куда недавно как раз доставил прах его родителей, мирно скончавшихся в собственной постели где-то в районе Тенерифе. Ивану вход в гробницу был на время заказан (реставрационные работы), иначе бы и он мог оказаться среди жертв, коих насчитали целых 17 человек; и все - молодёжь, намеревавшаяся устроить неподалёку наркотические танцульки (выжил одна девчушка, погнавшаяся за привидевшейся ей кошечкой - Иван Маркович-то знал, что кого-кого, а кошек на том кладбище не водилось, и его собственная питомица предпочитала встречаться с хозяином в 100 метрах от кладбища, на перекрёстке асфальтированной и просёлочной дорог).

Много дум передумал Иван Маркович, бывший аж два месяца среди главных подозреваемых, по причине личного его знакомства с Премьер-министром, однако так и не сделал для себя вывода о двух вещах: первая - указал ли на него, как на возможного виновника, сам Премьер-министр; вторая - нельзя ли считать трагическую гибель юных дарований своеобразным жертвоприношением, совершённым на алтаре, состоявшем из останков более чем 8 поколений семейства, чьи члены так или иначе были задействованы в управлении страной.

Впрочем, это было другое кладбище, на другом конце страны, а значит и другая история.

Насущный вопрос, стоявший перед Иван Марковичем после довольно сытного обеда - что делать с бабочками?

Или вернее, что можно было сделать с бабочками, не навредив при этом ни одному живому созданию?

Иван Маркович на какой-то миг был потрясён пришедшей идеей - перенести кладбище!

Каким же это образом можно было устроить? - собственный голос, звучавший непривычно в окружении могильных плит и памятников, вернул Ивану Марковичу присущие его возрасту благоразумие и осторожность.

"Возможно, мне это только мерещится?"

Иван аккуратно снял очки. Титановая оправа слегка запылилась. Протирая глаза, Иван обнаружил пыль и на кистях рук. Скосив глаза к переносице. он обратил внимание на солнечные блики, плавающие над нею будто в лёгкой дымке. Иван Маркович деловым движением сбросил пыль с переносицы на колени и небесно-голубые мокасины, перешедшие ему "в наследство" от отца Премьер-министра, состоявшим с Иваном несколько лет в переписке.

Мучимый жаждой, поскольку о заваренном целебном чае он успел позабыть, облизал губы, ощутив сладенький привкус, напомнивший о ложечке раннего цветочного мёда, каким Ванюшу нередко потчевала бабуля в глубоко манежном возрасте.

"Чему цвести, когда осень на дворе?"

Запамятовал Иван Маркович не только об остывающем чае в этот послеобеденный час, наполненный бабочками, а и о намечавшейся на вечер встрече сокурсников по юридическому факультету, с большинством которых он не виделся с самых студенческих битв.

...

Аллюзией можно клеймить и облагородить (если не держать в голове той позиции, что клеймо на туловище животного может сделать его благороднее, едва ли не частью семейного древа владельца).

Аллюзия в такой же мере может быть или предшествующей плану автора либо быть оправданной. Отчего неоспорима роль и внушения и заблуждения - соответственно, невежества - при столкновении с аллюзией.

Ссылаясь на что-либо, при этом не заключая ссылку в какой-либо шифр, предназначенный, к примеру, ограниченному кругу заинтересованных лиц, аллюзия будто бы даёт подсказку, что произошедшее можно рассматривать и в этом ключе - вернее, при иных декорациях и в обновлённом актёрском составе. Однако, обратного действия обнаружить - от аллюзии к первоисточнику, так чтобы последний стал первой - нельзя, не следуя против авторской логики, даже, если угодно, не оскорбляя автора.

Допустим, вводя Ивана Марковича в повествование, я не прекращаю думать о художнике - как о созвучной реальной персоналии, так и о абстрактном явлении, человеке с определёнными установками в жизни. Однако утверждение того, что смотритель кладбища является аллюзией на художника в принципе или отдельную личность - было бы одним из двух: внушением, то есть попыткой ввести в заблуждение, либо заблуждением, то есть симптомом внушаемости. Далее: целью внушения может быть создание впечатления либо привлечение конкретного внимания к такому "углу зрения"; заблуждению следствием может служить как поддержание репутации (по аналогии с иллюзией), так и заявка на наличие индивидуальности в продукте творчества.

Так почему же эта глава из деклассированного дневника получает название Don Juan and butterflies?

...

.Nec mora, desiluit tunica velata solkuta

(Et decuit nudos proripuisse pedes),

Neve suae possent intactam scire ministrae,

Dedecus hoc sumpta dissimulavit aqua

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

"Un giorno della vita di un Colombo": Settembre 2020

Люди, сидящие на лестнице у бывшего кинотеатра. Их не так много, как раньше, и в то же время, эти люди сидят не столько в удобной, сколь в выжидательной позе. Они общаются между собой в обычной манере, но даже невооружённый и лишившийся былой остроты глаз непринуждённости их манер не ввести в заблуждение.

К примеру, парочка. Мужчина, каштановые волосы, аккуратно причёсан, выбрит, но не свежо, в чисто белой футболке, джинсах и женщина, блондинка, без макияжа, в белой же футболке и синего, аналогичного тому, что у партнёра джинсы, цвета брюках, штанины которых заканчиваются на дюйма 4 выше косточки. Ни у одного из парочки нет ничего, напоминавшего бы сумочку. В руках их нет смартфонов, фотоаппаратов, на запястьях нет часов, у женщины на шее золотом сверкнёт изредка тонюсенькая, как 3 переплетённых в косу паучьи нити, цепочка, о наличии или отсутствии кулона или другого украшения на которой сложно судить на таком расстоянии (однако украшение имеет один из трёх возможных окрас); шея мужчины чиста, кожа рук не изуродована татуировками, хотя, если взяться облетать бывший кинотеатр по кругу с диаметром в 121 фут, центром чего выступит сломанный  фонтан, расположенный напротив входных дверей - можно заметить, как в мочке мужского правого уха что-то блестит. Слуховой ли это аппарат или серьга, симптом искушённой юности (или растормошенной зрелости), остаётся догадываться.

Совершенно непритязательная парочка, из тех, что внушают доверие к (вновь и вновь) заново изобретаемому христианству на пороге чьего-либо дома, столкнувшегося с двумя неразрешимыми задачами - всё более опустевающий по мере наполнения холодильник и всё более переполняющиеся самым несвоевременным хламом полки, тумбочки, антресоли и кладовые помещения, на избавление от какового хлама не достаёт то ли духу, то ли времени.

Так почему бы этой парочке и не находится в этот самый момент на какой-нибудь мессе, в компании единомышленников (если только единомыслящая парочка ещё нуждается в единомышленниках, верным партнёром большинству из которых выступает Всевышний)? Почему бы, в конце концов, не совершить внеочередное паломничество к местам наибольших пожертвований в этот тёплый сентябрьский вечер понедельника, когда родители ещё не успели проверить, подготовлено ли их детьми домашнее задание, а дети уже становится скучно напоминать родителям, что домашние задания начнутся, как минимум, во второй половине месяца?

Такие люди не преподносят сюрпризы - возможно, что и в удивлении и в неожиданности им мерещится грубое литературное прочтение Нового Завета; по крайней мере, в удивлении и неожиданности, которые прежде всего могут быть таковым для того, кто планирует сюрприз. Ведь куда приятнее быть удивлённым, насколько ненадёжным оказался план, и тем не менее - удовольствие получили, в том числе, и совершенно посторонние люди и мифические завистники со сказочными недоброжелателями, нежели с величайшей гордыней наблюдать за тем, как события развиваются по сценарию, сочинённому и отредактированному никем другим, кроме тебя. Последнее можно сравнить с распространённой в кинематографе (чуть менее - в литературе) сценой - игрой в шахматы в одиночестве.

Если у людей такого сорта нет в руках хлеба или зерна и ты не видишь ничего похожего на сумку - не стоит надеяться на то, что хлеб или зерно появится на раскрытой ладони после того, как та, свернувшись при одном твоём виде, углубится в карман. Аналогично тому, как к прочтению людьми такого сорта предлагается пустопорожний материал, какому ещё в младенчестве ввели вакцину веры, вместе с молоком суррогатной матери, разделившей своё чрево между новорожденным Богом и новорожденным Человеком, так и нашего пернатого брата люди такого сорта скорее попытаются прикормить пустой ладонью, исполненной, без сомнения, благодати, чья материальная и насущная сторона оставляет желать манихейства.

.nomen habes nullum, rives collecte caducis,

nec tibi sunt fontis nec tibi certa domus;

fontis habes instar pluviamque nivesque solutas,

quas tibi divitas pigra ministrat hiemps;

aut lutulentus agis brumali tempore cursus,

aut premis arentem purverulentus humum

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Чем безвкуснее (чтобы не сказать "бездарнее") текст, тем большее пространство уделяется цитатам.

Таким образом человечек (чтобы не сказать "автор") пытается замаскировать собственное откровение - случайно выхваченным с полки в книжной лавке, пока букинист отвлечён общением с кем-то равным или приближающемся в читательской иерархии к его "лотосным стопам", томиком советского издания в твёрдой обложке. То есть из, мягко говоря, краденного человек крадёт, и только ради того, чтобы не послужить провозвестником истины или моды на искренность (куда выгоднее, вероятно, прослыть сторонником умудрённого одним только счётом лет, арифметического стоицизма).

К счастью, редкий читатель заинтересуется всерьёз литературным переводом - он скорее воспользуется автоматическим переводчиком, будучи уверенным в собственной проницательности, как и в том, что Публий Овидий Назон, автор "Любовных элегий", оставивший юдоль земную 2 тысячелетия тому назад - может быть другом и никем более, а друзей принято понимать с полуслова (периодически завершая за них сентенции).

Впрочем, тех, кто, следуя логике, к несчастью, примется искать соответствующее место в любом из существующих переводов - ожидает сюрприз, являющийся неожиданностью, поводом к удивлению и для цитатора (как же он близок к диктатору!).

"Agenda di un Impostore": Settembre 2020, Sole Sakamoto

Солнце в сентябре вставало позднее обычного. Конечно, хороший писатель вовсе не обязан следить за перемещением единственного доступного органам чувств естественного светила по небосводу, ибо от скорости и направления звезды - ничуть не зависит манера и объём написанного. В особенности, когда "доступность органам чувств" вовсе не гарантирует того, что у писателя нет иных светил, не таких доступных, но заключивших однажды с духом авторским договор о сотрудничестве, сроки которого могут определены популярным оборотом - "до скончания времён".

Но что может значить "время" или его "окончание" для писателя?

"Время" - это период, занимаемый движением пальца от одной клавиши к другой; "время" же - и пространство между знаками в тексте, рукописном и печатном. Каждое из описанных "времён" имеет, без сомнения, собственное определение в такой науке как хронология. Или имело было, если бы "наука о времени" занималась чем-то фундаментальным, а не статистикой фактов и предпочитаемым "победителями" порядком расположения, а также нередко и всеми свойственными этим фактам оттенками, как они представлены в учебниках истории и в исследователей исследующих исследованное исследованиях.

Но имеет ли "окончание" какое-либо из двух описанных "времён" (не стоит забывать, что их гораздо больше - и времён и описаний)?

Можно ли считать соприкосновение подушечки пальца и исполняющей под её давлением своё назначение клавиши - одним из бесчисленных "окончаний"? Стоит ли в том же свете расценивать ("расценивать" и "рассматривать" - разница, полагаю, не нуждается в объяснении) и механический разрыв, возникающий между грифелем карандаша и поверхностью бумаги?

В таком случае договор между дух писательским и неестественным светилом заключается и разрывается в один момент, а весь писательский труд можно считать растянувшейся до одной (незначительной в своей индивидуальности) жизни подписью. Но не наличествует ли в таком утверждении нечто антигуманное?

Писатель ведь тем исключается как человек - он перестаёт быть необходимым, помимо продуктов своей деятельности и любой информации, касающейся мастерства и техники, благодаря которым и рождается продукт.

Хотя и в сочетании "рождения" и "продукта" имеет место своего рода извращённость, обречённая на провал попытка дать жизнь симбионтам; попытка, в то же время, запрограммированная на повторение, если только оказываются соблюдены все условия - наличие писателя, занятость писателя сочинением, ответственность, несомая писателем за собственное сочинение, публика, заинтересованная в ответственности писателя, по причине безответственности её натуры, сочинение, способное выступить в защиту писателя перед публикой, сочинение, мало-помалу высасывающее ответственность из писателя, так что он сливается в крайнем переживании с публикой; перечисление требует "времени", но как можно требовать того, что ещё не заслужило определения в глазах перечисляющего? В конце концов, число - нуждается в математике, порядок - в хронологии (это отчаянно пытаются внушить статисты), а факты - в историке, способном отнять у них незаслуженную ценность.

Далеко отойдя от сентябрьского солнца, автор поднимался со стула с такой энергией, с какой налётчики оставляют своих скакунов, приблизившись к локомотиву на достаточное для прыжка расстояние. Автор готов был жевать размокшие листья зелёного чая от заката до рассвета, если только это сможет принести ему достаточный прилив энергии и позволит писать целенаправленно. Но автор не имел никакого понятия о "цели", привыкший к импровизации, противоречащей канонам театрального искусства (то есть без репетиции).

Потому автор обрекал себя на слежение за движением светила, и он знал лучше любого толкователя природных катаклизмов, лучше любого метеоролога или астронома, что предвещал поздний подъём сентябрьского солнца. Ничего.

В чём, "ничём", и скрывалась (если только может скрываться что-то в полнейшем отсутствии) неоспоримая прелесть сентябрьского утра, встреченного в Matsyasana, продолженной в Позе крючка - автор с тем обладает редким шансом уловить самого себя.

.quod licet et facile est quisquis cupit, arbore frondis

carpat et e magno flumine potet aquam

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Ryuichi Sakamoto направляет течение мысли в положительное русло. Его концерт, записанный в Токио 2 апреля, чем бы в итоге ни оказался проект "карантина", обращён к людям, соблюдающим изоляцию и дистанцирующихся в соответствии с требованиями. Обстоятельства складываются так, что изолированы оказываются даже и те, кто не имеет намерения выполнять требования. Таким образом, музыка предназначена для гораздо большего числа слушателей - возможно, в большей мере именно тем, для кого изоляция не является добровольным решением, тем, кого изолировали, в том числе, по причинам несовместимости суждений либо поведения с существующими в обществе нормами.

Совмещение того, что сложно назвать диалогом между матерью и дочерью, и концертного выступления Сакамото - странный букет, в каковом можно обнаружить как полевые, так и редкие тропические экземпляры, и, конечно, не всё, что ты обнаруживаешь в букете - имеет цветы, хотя каждый элемент испускает определённый запах. Однако всё вместе - не возможно обонять, только услышать, почувствовать присутствие, обнаружить и признать неизменным, и только сознав невозможность изменения, приобретаешь гарантию трансформации - хотя бы через собственное восприятие, трансформируя не столько букет, сколько собственное суждение, преисполнившиеся горчащего, как купленный со скидкой и впервые приготовленный zucchini giallo, фатализма.

.Il mio alito fa appannare i vetri della finestra, ma lo specchio sembra un abisso che divora tutto

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Legs

Ноги "стояли" на кофейном столике, кофейный столик откатился в дальний (восточный) угол спальни.

Кофейный столик, не смотря на приделанные к ножкам колёсики, тоже стоял, но его положения стоя отличалось от того, какое занимали ноги. Ведь ногам свойственно стоять при наличии остального тела, как минимум, придаточной головы. Не вернее ли было бы сказать, в таком случае, что ноги "покоились"? В конце концов, не обязательно быть покойником ,чтобы покоиться, верно?

Ноги, покоившиеся в углу комнаты на кофейном столике, который мог бы с тем же успехом называться "журнальным", поскольку периодические издания на растерявшей блеск поверхности обнаруживались гораздо чаще даже в те дни, когда Оскар ещё мог заклеймить себя кофеманом (чаще всего Оскар упоминал о своей кофемании в обществе действительных кофеманов, предпочитающих хотя бы о части своих перешедших порог нормы пристрастий умалчивать даже в обществе единомышленников), - ноги, обутые в разбитые беговые кроссовки, глядели на Оскара с нескрываемой укоризной.

Можно спросить, как так - ноги и вдруг "глядели"? Во-первых, есть более грамотное "смотрели". Во-вторых, если быть безграмотным, но реалистичным - ноги ведь лишены органов зрения, так? Почему же не использовать привычное в таком применении "выглядели"?

Дело в том, что ноги, покоившиеся на журнальном столике, отстоявшем от кровати, в которой полулёжа Оскар листал недавно приобретенную Enciclopedia della medicina per i ciarlatani, - ноги, находившиеся на расстоянии 3 мётров от принадлежащего им туловища и вошедшей в комплект придаточной головы, нельзя было называть "выглядевшими" по причине чрезвычайной их витальности (vitalità), особенно в сравнении с окружающей обстановкой (к примеру, висевшей на одной из стен, составлявших угол, абстрактной композицией, в поисках автора которой пришлось бы встать на цыпочки и заглянуть в верхний левый угол полотна в текущем его положении - как принято, абстрактные работы нередко располагали вне какой-либо связи с авторской задумкой; впрочем, разрыв связей мог вполне соответствовать расчётам художника). Эта-то витальность и внушала тому, кто замечал ноги, чувство встречного взгляда.

- Господи, ты только взгляни на них, Оскар! - женский голос принадлежал очаровательной особе, сидевшей спиной к окну. Мольберт с закреплённым на нём холстом (96 на 72) скрывал лицо художницы от растянувшегося на кровати Оскара - всё внимание женщины уделялось покоящимся на журнальном столике ногам и окружающей их обстановке.

Главное отличие между действительностью и картиной на данном этапе было аккуратное изображение кофейной чашечки с горячим и бодрящим напитком у левой стопы. Абстрактная живопись была скопирована с достойной зависти или сострадания точностью - хотя нельзя с уверенностью утверждать, что и эта работа не принадлежала автору её копии.

- Они следят за мной целое утро, нет никакой нужды давать им знать о том, что известно нам обоим, или должен я сказать "нам троим"? - Оскар хмыкнул под нос, удовлетворённый одному ему доступной комичность ситуации. С шумом захлопнув энциклопедию, он, не поднимаясь, принялся натягивать футболку и шорты. Вспомнив о ногах, сохранявших требуемую дистанцию в условиях пандемии вдвойне, Оскар отложил шорты и на руках потянулся к покрытой небесно-серыми (так называемый overcast - coperto di nuvole) мягкими обоями стене.

- Долго тебе ещё художничать? - Оскар обратил лицо к женщине, однако не имея возможности рассмотреть выражения лица той, за чьими плечами едва взошло солнце, попробовал изучать пейзаж.

- Если ты о том, нужна ли мне мужская модель, то можешь идти приводить в себя в порядок. - бросила женщина, смешивая краски, добиваясь как можно более точного соответствия цвету кожи, находящейся в тени и на фоне небесно-серых стен; что удавалось не слишком, так как цвета выходили чересчур мертвенными и холодильными, уступающие в витальности, приобретающие в фатализме.

В ответ Оскар нарочито протяжно вздохнул и, наконец, обратил взгляд к покоящимся на журнальном столике ногам. Ноги отреагировали мгновенно, соскочив со столика и исполнившейся достоинства походкой, что заставило художницу рассмеяться с такой энергией, от которой обычно палитры сливаются в один непередаваемый цвет, годный для написания безыскусных работ на религиозную тематику, направившись к кровати.

.gratia pro rebus merito debetur inemptis..

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Части тела позволяют взглянуть на них по-новому тем, кто забывается в использовании их.

Подобно частям речи, если, на время забыв о грамотности, представить человека в виде отдельного предложения, а не полноценной книги, конечности и органы исполняют уникальную для каждого функцию, призванную удержать понимание человека как целого в глазах ему подобных. В этом отношении не может быть и речи об "инвалидности" сообщения, которым представляется человек - или вернее, может идти речь об "инвалидности" оценки, которую человек собственному телу, клеймя то недостаточно развитым или обладающим непростительными дефектами.

В то же время, даже дефект - требует обладания; то есть выход (освобождение) кроется в самой речи страдающего - как, например, наделение болью (наделённый становится обладателем - то есть исполняется).

Достижение предела может быть важным шагом в жизни человека, недостаточно внимательного к сигналам собственной телесности, отдающего предпочтение использованию той перед её жизненными потребностями, удовлетворение которых, в свою очередь, имеет целью удовольствие (воодушевление, fire, musa) обладателя тела в той же мере, как и продукты измышлений, творческая реализация. Однако достижение предела не есть обязательным условиям нахождения точек соприкосновения (мышц, тела и возомнившего о себе ума) - более того, предел, будучи достигнутым, склонен занимать значительно отдалённейшие относительно предыдущего положения, нередко за доступной осмыслению личностностью (что легко, учитывая, что предел - это абстракция, наделение формой каковой приводит части к непоправимым последствиям), что убивает чувствительность.

Новый рекорд, иначе говоря - гарантия формального признания предшествующего пути; а сознание, к несчастью, может прийти лишь с бессилием.

.Простите, вы не отвернётесь, пока я сосчитаю до десяти?

("Крепость", Кобо Абэ, Москва, "Искусство, 1975)

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Libidoves

..nec mihi silua domus nec equo mea membra cohaerent:

uix a te uideor posse tenere manus

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Её ноги нельзя было назвать ни худыми, ни толстыми.

Как минимум, на одном из бёдер наличествовал, так называемый, "лишний вес" (подобного трепыхающемуся на ветру ярмарочному флажку), напоминавший чем-то о находившемся около недели в продуваемом чердачном помещении холсте (120 на 96). Неделя эта была дождливая, и капли оставили отчётливые следы на поверхности с таким старанием натянутого в конце весны холста.

Казалось, что и на этих бёдрах можно было оставить столь же характерный след, слегка надавив пальцев в определённых местах (ближе к внутренней и на задней стороне, менее всего доступных солнечному свету при езде на велосипеде).

Кто знает, возможно, незнакомка использовала свои бёдра так же, как живописец использует холст.

Впрочем, это сравнение нельзя назвать единственным и даже доминирующим.

Кожа на её ногах могла быть названа "дряблой", но столь неаккуратное суждение можно было бы счесть не только следствием ограниченного словарного запаса, но и испытанной зависти (invidia) (одного из тех чувств, которым свойственно как раз-таки ограничивать словарный запас за счёт искусственно сужаемой направленности высказываний) к их молочности (lattica); такой эпитет оказался бы наиболее адекватным - молоко, едва-едва начавшее закипать и вовремя отнятое от источника тепла, теперь плавно оседающее на поверхности не спешащей терять своё тепло жидкости.

Её ног хотелось коснуться, к ногам её возникало желание прильнуть (следуя воле к власти, а не самосохранения ради - by the will of power, and not for the sake of self-preservation), обернуться инструментом, с каким ноги могли бы обойтись весьма прагматично, не задаваясь вопросом о фантастической "разумности" механизма, призванного тренировать непозволительно расслабленные мышцы. Средство передвижения, велосипед - ещё один путь углубления и разрастания (deepening and thriving - подобной корневой системе), доступный тактильному воображению, оттолкнувшемуся от женских бёдер такого рода, какому, к счастью, не попасть на обложки периодических изданий, мнящих своим призванием прославлять и пропагандировать отнюдь не олимпийское изобилие политизированной женственности (феминности - femineity).

Одно из бёдер могло бы оказаться оплетённым парой жаждущих ног, другое - оказаться прижатым одной грудью к другой, так что при описании создавалось бы впечатление, что девушка приняла задумчивую позу на берегу ручья под сенью орешника, отложив в сторону небольшую книжицу, навеявшую и романтическую лёгкость и в то же время какое-то тревожное предчувствие - будто нежеланная весть (unwelcome depeche - под видом дикого ли звука или сладкой мелодии) вот-вот должна была коснуться слуха девичьего, принести давно предвиденные перемены в жизнь.

Её ноги напоминали покрытые мхом полянки между молодыми сосенками, на которых можно устроиться после длительного похода, дабы сочинить дилетантское хокку, заняться медитацией, принять обет дообеденного или сумеречного безмолвия, попытаться визуализировать лиричность недолговечного (до первого взвешивания кошелька на ладони) мироощущения с помощью случайных веточек, шишечек, иголочек, крышечек, панцирей, крылышек и кусочков древесной коры; полянки, на каких все вещи, принёс ли странник их в своей суме или были они оставлены (не всегда воспитанными) предшественниками, должны быть наделены уменьшительно-ласкательным тоном либо - исчезнуть; с великой спешностью оставить полянку к северу или востоку за спиной, не оборачиваясь, минуя любые препятствия двигаться в глубину леса или города на протяжении полусуток, только затем собраться с силами и - петь (sing, cantare).

Даже неприлично обнажившаяся поясница не могла отнять предназначенного ногам внимания.

Стоило ногам этим остановиться неподалёку от сортировочных баков, как тактильное воображение приобрело новый материал для проникновения и покорения (penetration and subjugation) всех чувств оказавшегося невольным свидетелем одной невинной велосипедной прогулки (idilliaco giro in bici); отчётливая граница, лишённая однако какой-либо грубости и даже скульптурности, доступная вооружившемуся вожделением глазу, между краем шортиков и обнажённой конечностью, на которой плоть аккуратно выступала над тёмной тканью, подобно нежным коралловым образованиям, поднимающимся из способной одурманить прозрачностью и чистотой нового прилива заводи.

Её ноги хотелось развернуть к себе коленями и галантно сжимать икры в локтевых суставах, неуклонно направляя их к плечам, в ожидании живописной игры эмоций на ускользнувшем лице, исполнившись надежды услышать в самых порах её кожи то, для чего долгое не удавалось обнаружить подходящей (свободной - unoccupied, disponibile) морской раковины.

Впрочем, обладательнице ног едва ли пошёл 21 год, и она едва ли готова оставить подругу в беде.

.Dunque, le nuvole venivano forse per ruzzare, ma senza mai urtarsi o trattenersi, dubitando della strada..

(Bestie, Federigo Tozzi, 1929)

Недавнее сравнение Федериго Тоцци с парой русскоязычных современных писателей представляется отныне оказанием чести последним.

Причина тому - мир Тоцци несравнимо чувственнее двух  неоспоримо талантливых, но более выживающих, по ложной славянской (и пост-советской) традиции, нежели живущих (или хотя бы влачащих существование) миров, вместе взятых. Помимо собственного таланта, человеку не стоит забывать и о том, кем (или чем) он оставался бы и без должного развития своих дарований - человеке (недостаточно человеческом, а не слишком).

Что же в вышеописанном тексте понимается под (без особой на то нужды) дважды упомянутым "тактильным воображением" (immaginazione tattile)?

Грубо говоря, это телесная реакция, данные поступающие к органам чувств, по наитию воображения, движимого страстью, но в опережение каких-либо конкретных образов, доступных внутреннему зрению. Как если бы испытание оргазма в состоянии бодрствования было возможно ещё того, как возник необходимый "раздражитель" (да простят пракрити эту претензию на докторскую степени по нейрофизиологии).

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020

.ecce, quid iste tuus praeter noua carmina uates

donat? amatoris milia multa leges 

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Как всё же бывает просто (и не легко) исполниться чувством завершённости (impressione di integrità) за счёт самых, казалось бы, незначительных вещей.

Например, собрать десяток другой (недостаточно) спелых груш и принести их домой (в семью - собирательство предков) после того, как частичное сочинение стихотворения в более протяжной, нежели последние полгода, форме пошло не так, как ожидалось.

Ожидания в отношении своего текущего сочинения, представление его в качестве результата до того, как у тебя вполне сформировалось то, что принято называть "идеей, ладной лечь в основании" (естественно, что желание отдельно взятой идеи обладает преимуществом перед волей её автора, проявляющего интерес и совершенствующий мастерство тактичного обращения с нею) - эти ожидания могут служить показателем либо чрезмерной самоуверенности либо "ставки на zero" либо предсказуемой глупости (assurdità prevedibile), что означает:

* любого рода самоуверенность чрезмерна (self-confidence is over-confidence), поскольку наличие внятного фундамента и содержания - и есть тот максимум необходимой веры, в какой нуждается поэтическая форма; иначе говоря, никакой веры в себя - сугубо в продукт своего труда

* азарт имеет отношение к поэтическому в то же мере, в какой виртуозное владение фортепиано - к способности публики усваивать сообщение (message, nota), скрывающееся за всей концертной программой; азарт может быть вызван поиском решения, но использование находки требует от сочинителя погружения в состояния если не сна, то гипноза

* глупость неизменно сопутствует реализации поэтического дарования, как она проникает в устную речь человека, переживающего сильные эмоции (акцент на положительном\отрицательном - это вопрос к драматургу) - однако, в отличие от последнего, поэт, если он, конечно, не желает податься в сочинители национальных гимнов, не может позволить себе оставлять самую мельчайшую возможность того, что его слог, такт или рифма (то есть средства, которым он маскирует откровенную глупость) окажутся предсказуемыми;

Вышеозначенные три пункта тем хороши, что не позволяют себя утвердить в качестве догмы - поскольку им невозможно следовать в полной или хотя бы достаточной для формулировки и публикации какого-либо эстетического манифеста мере. Кратко говоря, сими тремя охраняется упорядоченность хаоса (не знаю, простительно ли использование столь тривиального словосочетания).

.Поэзия учит читать, - а простой учитель скорее относится к шифрам, чем к дешифровщикам (№69, Москва, "Искусство", 1981)

Впервые с начала изучения Vorschule der Ästhetik, вышедшей в свет дважды (1804, 1813), - поскольку каждое издание, судя по изменениям и дополнениям (более по вторым, нежели первым), может считаться новым рождением книги такого рода, что создана (или раскрыта) Иоганном Паулем Фридрихом Рихтером, - впервые остаётся к 10 вечера недочитанный параграф (№74, "Правила и намёки для романистов" - как же мне не хватает оригинального издания, чтобы внушить себе иллюзию просвещённости на сон грядущий!).

Смехотворно стремление человека, на протяжении нескольких лет не находящего в себе сил (и ума) обеспечить свой организм наиболее плодотворным режимом сна (и бодрствования, без чего режим можно счесть даже изысканным - вообразить только, человек, желающий спать достаточно, но при этом не имеющий никакой определённой упорядоченности его жизнедеятельности вне сна - как ни странно, выглядит очень реалистично!) - держать под контролем и на расстоянии вытянутой руки всю свою (и пиратскую) библиотеку, читая определённое количество глав, от начала до конца с примечаниями и ритуальным карандашом (matita rituale) в руках.

Поэзия, значит, учит читать, а поэт не имеет права учить поэзии, если он не имеет намерения однажды исполнить (главенствующую) роль в чьей-нибудь сатирической зарисовке, тем на всю оставшуюся жизнь заслужив почётное место в массовке (вот она, рифма в прозе, которой следовало бы, по словам Жана-Поля, избегать!) для журналистской братии.

"Agenda di un Impostore": Augusto 2020, Religiosa

..tu grauis alitibus, tigribus ille fuit

(Amores, Publis Ovidius Naso, 16 BC)

Что пытается сделать этот невоспитанный молодой человек? Аккуратнее надо перешагивать через паутины, если уж страдаешь арахнофобией.

На буддиста не похож. Буддистов я видала на своём веку самых несовместимых, если вообразить их всех сидящими, окружив одну статую. И всё же остаётся после них общее отчётливое послевкусие (retrogusto) - будто бы лижешь древесину на солнцепёке.

Зачем молодой человек поднял меня, посадив на свой указательный палец? То, что он не ткнул в меня этим самым пальцем, как тысячи прочих - мало утешает.

Что за наглость, фотографировать без предупреждения! Не смущает и то, что я полураздета. Откуда ему могло быть известно о моей страсти? О том, как я люблю позировать, служить натурщицей, музой, как можно более материально и непосредственно вдохновлять!

Какой прок от поэта, который заметил тебя в кафетерии или у городского пруда, а затем дома, за чашечкой кофея, накропал эпизод для своей, вышедшей из моды ещё до того, как мать дарования появилась на свет, поэмы? Такого рода творчество попахивает библейскими персонажами, по чьему имени с давних пор повелось именовать всевозможные отклонения и забавы (deviazioni e giochi).

М-да, когда-то я была великой моделью, мной увлекались мужчины и женщины в равной степени, из самых разных слоёв общества - предлагали свои услуги, свои деньги, имущество, жизни, детей своих и ближайших родственников давали в залог; чем выше была цена, тем выше и вероятность того, что проситель получит отказ.

Ничего я не могла с собой поделать и не испытываю укоров совести в отношении тех мер разочарования и отчаяния (delusione e disperazione), что я привнесла в жизни миллионов ли, тысяч? Надо быть скромнее, остановится на сотнях, десятках и единицах - зато каких!

Вероятно молодой человек встретил кого-то из моих бывших приближённых по дороге сюда.

Кстати, что ему могло понадобится в этой глуши (selvaggia), среди паутин, бесчисленных муравейников, многолетнего пластика, уродливого бетона и несчастной, слабосильной растительности, не оставляющей и надежды на тень с 8 утра и до 6 вечера?

Что могло понадобится здесь мне, всё ещё не лишённой юношеского очарования, не смотря на 3009 мучительных рождений и смертей, что довелось пережить в каких-то полгода?

Возможно, молодой человек - безумен (lunatico), и мне необходимо опасаться того, что как оно может ещё повести себя со мной, безоружной (disarmata).

Однако я не испытываю страха в его присутствии - только приятную тревогу и любопытство такого рода, о каком не могла и помыслить, вероятно, с самых ранних детских лет, когда с тремя сестрицами мы забирались в самые глухие чащобы, чтоб призывать и заклинать сказочных существ, о существовании каких тайком прознали из дедовских книг, валявшихся в беспорядке по углам отцовской лаборатории.

Однако, вооружится всё-таки бы не помешало - хотя бы чтоб пауков (ragni) распугивать. Не впервые жалею о том, что так и не приобрела револьвер по совету моего адвоката после инцидента в театре.

Впрочем, разве решилась бы я выстрелить в живое существо, да ещё в святейшем из мест, да ещё и не дождавшись антракта, пусть от одного выстрела и зависела моя честь (onore)! Благо, ещё не перевелись мужчины и в эти суровые дни, а тогда, в ретроспективе - джентльменом мог оказаться в худшем случае каждый третий. Рождались они таким, или как?

Молодому человеку вовсе в голову и не приходит, вероятно, что в данной ситуации госпожой выступаю я.

Двинусь-ка вверх по руке. Август-месяц, а молодой человек с длинным рукавом вышагивает. А какая любопытная кожа (pelle), так и вибрирует - встряска для мышц всего тела, замри и наслаждайся.

О, мы, оказывается, движемся!

Нет, молодой человек, здесь мне делать категорически нечего, потому верните сейчас же свой палец (dito)! Да, подставьте, вот так, подождите, секунду, ага - а теперь отнесите-ка меня к вон той акации.

Чем мне нравятся акация, так это тем, что одно ощущение под собой её коры - несёт в себе нечто, что не так давно ещё было доступно моим органам чувств, оставив незабываемое впечатление, не смотря на совершенно перестроившийся организм. Как бы это описать?

Если бы цвет можно было попробовать (assaggiarlo) - при этом ты не имеешь понятия о цвете, его названии или использовании, и это незнание не мешает тебе следовать вкусов качествам, безошибочно ориентируясь в целой картине, малым и неотъемлемым элементом которой этот цвет является.

Да, это ощущение способно заглушить и испытываемую мной жалость (pietà) по отношению к молодому человеку - он ведь недостаточно хрупок, чтобы взобраться на деревце вместе со мной, и не способен летать.

.В отличие от Орфея мы обретает свою Эвридику, когда смотрим назад, а утрачиваем, стоит только бросить взгляд вперёд

(№7, Москва, "Искусство", 1981)

Текст неловок - он пытается подобраться к сидящему на старом башмаке мотыльку, приготавливая фотоаппарат, но всё, что в итоге остаётся задокументированным - упомянутый старый башмак и пара окурков в левом углу. Окурки даже непохожи на самих себя - о том, что эти два белесоватых пятнышка, напоминающих пару школьных мелков, когда были папиросами, выкуренными не обладателем башмака, но теми, кому присутствие последнего ничуть не мешало разбрасываться отходами жизнедеятельности налево и направо - о том знает только неудавшийся фотограф, чей снимок в скором времени получает международный приз, а автор - болезненное состояние, как следствие неумения иронизировать над событиями своей жизни.

Текст пытается описать мир несуществующий - так, чтобы можно было ощутить самый вкус этого несуществующего; но как сможет вкус обойтись без участия органов обоняния?